Подобные Маре своих родительниц матерьми не называли — не принято. Яснорада по сей день пыталась разобраться, может ли считать себя полноценной дочерью, а их с Матерью Сырой Землей — полноценной семьей, если она вылеплена из земли, как Мара — из стужи?
— Я прежде к тебе не обращалась, и даже не знаю, слышишь ли ты меня. Не знаю, сколько твоих детей — моих сестер и братьев — бродит по свету, сколькие просят тебя сейчас о помощи. И все же с твоего дозволения и я попрошу. Мне очень нужен один из твоих особенных коней, чтобы добраться до острова Буяна. Чтобы помочь одному хорошему человеку, а второго вернуть домой.
Земля задрожала, будто над ее просьбой смеясь. Лес за полем зашумел, колосья заволновались, словно ветром потревоженные. Яснорада лишь на миг смежила веки, как на поле вылетел конь. Шкура серебряная, а грива с хвостом золотые. Бока вздымаются, из ушей валит дым, из ноздрей вырывается пламя.
— Спасибо, — прошептала она матери.
«Кто землю трясет? — раздался недовольный голос из самой, казалось, земли. — Кто меня будит?»
Яснорада, еще не успевшая отнять ладонь, оторопела.
— Простите, — робко сказала она.
Извне чувство пришло: с ней говорила полуденница, что отплясала все лето и с началом осени ушла на заслуженный покой.
«Вижу корни твои, что вплелись в мою колыбель. Чую силу в тебе, родную, навью, да только не воплощенную».
Шелковые локоны Яснорады снова обратились пшеничными колосьями. Как золотистое море, заколыхались на ветру, спрятали от случайного взгляда в пшеничном поле. Та рука, что касалась земли, стала тонкой и гибкой ветвью.
«Хочешь, с собой заберу? Земля укроет тебя в своих недрах. Летом проснешься вместе со мной и станешь сестрой моей, полуденницей».
Яснорада представила, как танцует на полях, поднимая юбками ветер, что разгонит иссушающий летний зной. Как водит с новыми сестрицами хороводы и песни звонкие колосьям и травам поет, чтобы быстрей росли и созревали. Как бежит наперегонки с луговичками, как шутливо бранится с полевиком…
— Меня ждет дело, — отозвалась Яснорада, глядя на дарованного матерью коня и Баюна с Марой, которые спешили поближе к нему подобраться.
«И я могу тебя подождать», — вкрадчиво сказала полуденница.
Яснорада, позабыв о том, что навья нечисть ее видеть не может, медленно покачала головой.
— Прости, но я не приму твое предложение.
«Как знаешь», — разочарованно отозвалась полуденница.
И, кажется, заснула — до нового лета.
Яснорада, помедлив, поднялась. Ее ждала долгая дорога.
***
Маре нравилось учиться у Анны Всеволодовны — спокойной, мягкой, терпеливой… не похожей на Морану ни в чем. Ее отчего-то изумляли общирные и разносторонние знания Мары — как и ее пробелы. Верно, не вписывалась царевна Кащеева царства в представления ставшей учительницей княжны. Не говорила этого Анна Всеволодона, но Мара не зря так долго и так пристально наблюдала за людьми обоих миров. Трех даже, ведь и кащеградские во многом от навьих людей и сущностей отличались, а от явьих — и подавно. Не зря училась расщеплять их слова на скрытые смыслы, действия и взгляды — на чувства и мысли. Сложна для Мары была эта наука, но и упорства ей было не занимать.
Видела она и другие уроки Анны Всеволодовны с чудскими детьми. Увидев впервые, недоуменно фыркнула — они не знали даже грамоты! Княжна защищала их с мягкой улыбкой: слишком маленькие еще они. Вот только Мара заговорила в первый день своего рождения, а грамоту — что чтение, что письмо — освоила во второй.
Нравилось Маре наблюдать за чудскими и все свои наблюдения записывать уже не на бересту, а на подаренную Анной Всеволодовной восковую табличку. А после показывать ей, словно домашнюю работу, что гусляр сдавал в Яви своим учителям.
Но просто наблюдать Маре было мало. В ней трепетала нужда стать важной, значимой для кого-то, как Анна Всеволодовна — для этих несмышленых маленьких людей, Морана — для невест Полоза, кот и гусляр — для Яснорады… как и она для них, наверное.
Оттого Мара старательно ловила в чужих словах и взглядах чужое к ней отношение. С гусляром было просто — он ее недолюбливал. Но ей-то что до его любви? Это Яснораде, что занятно розовела от одного его имени, о том стоит тревожиться. Баюн к Маре все еще присматривался, глаза все щурил, глядя на нее — даром, не принюхивался. Яснорада… Сердце ее было большим, душа распахнутой — таким ее образ сложился в голове Мары. Потому свою неприязнь Яснорада не показывала, а может, и вовсе была на нее неспособна. В ней многое, верно, было от ее родительницы — Матери Сырой Земли…
Больше всех любила Мару, кажется, Анна Всеволодовна. Правда, что-то подсказывало ей, сердце той было приучено любить всех без исключения. Но это ничего. Не страшно, что приходится быть одной из многих. Мара сделает все, чтобы княжна полюбила ее больше всех.
Ход, прорубленный в горе Хозяйкой, вывел Финиста к глубокому, чистому озеру, на берегу которого стоял высокий длинный терем. Однако сколько бы он ни стучался, ответа не было.
Развернуться и уйти? Ни за что.