Вкусы маркизы де Помпадур влияли на короля, но и она была подвержена влиянию. Причем, со стороны младшего брата – маркиза де Мариньи, которого по протекции назначили инспектором королевских зданий.
В 1749 году он отправился в Гранд-тур на целых два года. А сопровождал его архитектор Жак-Жермен Суффло, который открыл Мариньи не только Рим, но и Пестум, то есть настоящую древнегреческую архитектуру. Маркиз был впечатлен.
Он искренне желал привнести новый интерес к классике во французскую архитектуру. И даже укрепил престиж Римской премии, лауреаты которой на несколько лет ехали учиться в Италию.
Его сестра, маркиза Помпадур, считала своим учителем не кого-нибудь, а Вольтера. Философия Просвещения входила в моду. Мысль о том, что архитектура должна способствовать улучшению общества и формировать «правильные» взгляды, витала в воздухе. Все это воплощала Древняя Греция.
Интерес к древнегреческому наследию и стал отличительной чертой второй волны французского классицизма. Его часто называют неоклассицизмом, чтобы отличить от эпохи Людовика XIV. Этот классицизм собраннее, строже, лишен барочных отголосков. Ничего лишнего.
Мариньи энергично внедрял новые вкусы при дворе. И, разумеется, он давал заказы «своим», первым из которых был, конечно, Суффло.
Людовик ХV заболел и решил обратиться с молитвой к святой Женевьеве – покровительнице Парижа. В обмен на свое исцеление пообещал построить лучший храм во всей Франции. Выздоровел и… забыл.
Только через 11 лет, в 1756 году, король вспомнил об этой истории, призвал распорядителя по строительству, маркиза де Мариньи, и поручил создать величественный проект. Для исполнения такого престижного заказа маркиз выбрал своего любимца Суффло и стиль
В принципе, Суффло повторил ту самую «французскую схему», которую когда-то использовал Ж.-А. Мансар в Соборе Дома инвалидов. Равноконечный крест в плане, портик с фронтоном на фасаде и купол на барабане со световым фонарем. Но разница тоже заметна.
Минимум декорации на фасадах. Строгость высоких колонн. Мощный фронтон. И купол, окруженный колоннадой, который напоминает Собор святого Павла в Лондоне (его, кстати, построил один из первых архитекторов-палладианцев Кристофер Рен). Так что подражание античности соединилось с влиянием английской классики.
Строительство затянулось: сначала умер король, потом архитектор. Позже церковь стала известна как Пантеон – место захоронения великих французов.
Но до сих пор купол, обозримый с любой точки города, делает ее одним из самых грандиозных зданий Парижа.
Церковь Святой Женевьевы (Пантеон), архитектор – Жак-Жермен Суффло, Париж, 1758 – 1790
Он был модным архитектором. Строил особняки аристократам и даже мадам Дюбарри – фаворитке короля. Да и для самого короля спроектировал дворец. Но в 1773 году один заказ перевернул все.
Это был проект Королевских солеварен. Звучит так себе, возможно, кто-то другой бы и пренебрег – мода на индустриальную архитектуру еще не пришла. А Клод-Никола Леду заинтересовался. Ведь проект предполагал целый город.
Город Шо.
Помимо промышленных зданий нужны были дома для рабочих, школа, церковь и даже публичный дом. Идеальный город, почти утопия. А Леду был человеком своего времени, и мысль о том, что архитектура формирует идеалы, была ему не чужда.
Проект реализовали. Правда, частично. Несколько корпусов можно увидеть и сегодня. Но гораздо интереснее то, что Леду не удалось построить.
Например, Дом садовника – огромный шар без окон, или Дом директора источников – цилиндр, в который врывается поток воды. Оказывается, в мечтах он предпочитал форму, которая, по его словам, создается простым движением циркуля. Он явно предвидел будущее.
Парадокс, этот революционер в искусстве настоящей революции – Великой Французской – оказался не нужен. Свой третий вариант города Шо он заканчивал в 1804 году, в тюрьме, откуда выбрался едва живым.
Но Леду был не один.
«Город Шо». Королевские солеварни, архитектор – Клод-Никола Леду, 1773
«Город Шо». Дом садовника
Леду действительно был не одинок. Был и еще архитектор, от которого прямо перекидывается мостик к архитектуре XX века, – Этьен-Луи Булле.
Он тоже начал с частных заказов. То, что сохранилось, выглядит вполне в духе времени, но многое утрачено. Поэтому он приобрел славу великого «бумажного архитектора».
Булле много преподавал. Причем, что любопытно, в Национальной школе мостов и дорог, то есть именно там, где учили промышленному строительству. Так что чистая геометрия форм его архитектуры и отказ от классического ордера, выглядят логично. Но в то же время его архитектура не всегда связана с функцией, и это озадачивает.
