Как видно из приведённой выше теории «невидимой руки» Руди Келлера, данная таблица не исчерпывает всего множества подходов к проблеме происхождения языка. Вполне возможно также объяснение, нейтрализующее оппозиции «врождённость – приобретённость» и «непрерывность – дискретность». Человекообразная обезьяна Карлхайнц не обучается языку, а, не желая того, создаёт его в процессе реализации своих целей в сообществе своих сородичей, а само возникновение языка при этом одновременно непрерывно и дискретно.
Нет необходимости дополнительно обосновывать точку зрения, наиболее близкую автору предлагаемой книги. Она уверенно размещается в правой верхней рубрике таблицы Ульбэка, с важной оговоркой, что сущность языка как врождённой, дискретно возникшей способности человека не поддаётся дальнейшему раскрытию по самому определению языка как свойства сознания, с которым должно «работать» само это сознание. Дискретность языковой способности является ускользающим от регистрации сознанием человека качественным скачком, неким одномоментным всплеском сферы сознания, который проводит резкую грань между человеком и прочими живыми существами, создаёт языковой модуль в мозге, передающийся затем по наследству как потенция, реализация которой в онтогенезе столь же неуловима, как и в филогенезе.
Очевидно, что чрезмерная инструментализация языка крайне упрощает проблему его происхождения, сводя её к поискам внешних причин. Выше мы уже приводили в этой связи замечание Э. Лайсс (ср. Leiss 1998: 204–205), что инструменты вообще малоинтересны в плане их генезиса, так как создаются для выполнения заведомо известной функции. Если, например, для Хомского язык является эпифеноменом мыслительной способности человека (ср. von Stechow 1993: 7), то для сторонников коммуникативных теорий язык – это эпифеномен его коммуникативной способности (ср. Hartmann 1971: 15–17, Weinrich 1964/41985: 8–9, Heinemann/Heinemann 2002: 243–244). Изучение мыслительных процессов неизбежно ведёт к парадоксам сознания, описанным выше: человек пытается установить те переходные моменты, когда сознание, обретая язык, становится вполне человеческим. Попытки зафиксировать, научно описать эти скачки сознания сравнимы с попытками установить точный момент перехода человека из состояния бодрствования в состояние сна, предпринимаемыми самим засыпающим. В то же время инструменализация языка в коммуникативной сфере, снимая практически неразрешимые проблемы его происхождения, не ставит ни одного вопроса, хотя бы косвенно связанного с его подлинной онтологией и производной от неё генеалогией.
