Сторонники теории возникновения языка как инструмента общения исходят из постулата, что коммуникативная функция всегда была и остаётся не просто главной и первичной, но в каком-то смысле едва ли не единственной его функцией; все же прочие функции языка являются так или иначе производными от коммуникативной. Если, руководствуясь этим представлением, рассматривать язык как человеческое изобретение, получается, что людьми был создана универсальная система для общения между собой, что-то вроде азбуки Морзе. Размышлять о тайнах происхождения такого рода систем не имеет большого смысла, здесь всё лежит на поверхности. Стул изготавливается, чтобы на нём сидеть, зонт – чтобы скрываться от дождя или солнцепёка, автомобиль – чтобы передвигаться с достаточно большой скоростью по земле, телефон – чтобы разговаривать, находясь вдали друг от друга, язык – чтобы обмениваться информацией, и т. д. Вопрос не в том, можно ли в принципе рассматривать язык именно в этом ряду: в этом нет никаких сомнений. Именно так и объяснял происхождение языка английский философ Джон Локк, автор теории «общественного договора», а его последователь – писатель, философ и экономист Джонатан Свифт популяризировал эту теорию в своём бессмертном романе «Путешествия Гулливера», где жители одной из вымышленных стран, не догадавшиеся о возможности общения с помощью органов речи, общаются путём демонстрирования друг другу обсуждаемых предметов, которые они вынуждены всегда носить с собой, пряча их в бесчисленных карманах сшитой специально для этого одежды. Однако подобный генезис языка имеет совершенно неустранимый изъян: чтобы создать язык таким способом, человек должен быть вполне человеком и без всякого языка, обладать отдельным от языка и абсолютно не требующим его, совершенным мышлением и всеми прочими качествами развитой личности. Более того, люди должны уметь договариваться о создании языка как инструмента общения, не пользуясь на подготовительных этапах договора о языке никаким языком. Понятно, что современные теории происхождения языка далеко не столь примитивны, как объяснения Локка и Свифта, однако по сути это мало что меняет. Усложняется лишь механизм объяснения происхождения языка как инструмента, но мысль о том, что язык возникает как производное от коммуникативных потребностей и является эпифеноменом коммуникативной компетенции, сохраняется во всех подобных моделях. Если же попробовать совместить инструментальный подход к языку с его органической трактовкой, то мы придём к ещё менее утешительным выводам относительно его природы. Целеполагание пришлось бы в этом случае искать в самой природе, что едва ли оправдано. Человек, нашедший себе укрытие от дождя или зноя под деревом, воспользовавшийся камнем, чтобы разбить оконное стекло, или съевший на завтрак сырое яйцо, может, конечно, предположить, что дерево растёт для того, чтобы заменить путнику зонт, камень – чтобы он мог проникнуть через окно в закрытый дом, а яйцо было снесено специально для утоления его голода. И здесь объяснение стоит в том же ряду, что и при сравнении языка с артефактами. В качестве «зонта», наряду с деревом, может послужить, скажем, виадук, роль камня может взять на себя стул или подсвечник, а вместо яйца голод можно утолить, например, хлебом. Во всех случаях главное – догмат о примате коммуникации и языке как её средстве или инструменте. Проблема, однако, состоит в том, что, как показано выше, онтология феноменов совершенно не обязательно должна быть производной от их функции. Во-первых, у природных явлений вообще нет функций в том понимании, какое мы связываем с функцией языка. Во-вторых, как природные феномены (которые в античной философии именовались по-гречески φύσει ὄν), так и культурные феномены, артефакты (так называемые θέσει ὄν) могут в ходе своего развития многократно менять свою первичную функцию. Достаточно предположить, что первичной функцией языка была, например, когнитивная или экспрессивная функция или, что ещё более вероятно, – что язык является по своей природе органом (специфически человеческой) мысли, подобно тому, как глаз является органом зрения живых существ, как вся конструкция, основанная на инструментальной гипотезе языка, оказывается несостоятельной.
