Язык и время полностью

Задачей настоящей книги является, впрочем, не интеграция различных областей знания и создание некоей интегративной теории, а принципиальное разрешение проблемы возникновения и развития человеческого языка, и мы вовсе не уверены, что интегративная эволюционная модель может помочь в решении данной проблемы. Как мы видим из вышеизложенного, попытка наполнить первичную генеративную идею новым содержанием неизбежно привела к концепции, предполагающей отказ от первоначальнго подхода и к «соединению несоединимого» – обоснованию эволюционно-непрерывного взгляда на возникновение языка и сохранению генеративного подхода. Понятно, что для обоснования возникновения семантически и вообще «концептуально» определяемого феномена языка совершенно необязательно допущение внезапного, скачкообразного перехода от неязыкового индивида к языковой личности, поскольку используемые в коммуникации концепты всегда производны от феноменов внешнего мира и ими определены по своей первичной природе. Генерирование символов по своей сути, в свою очередь, имеет мало общего с генерированием абстрактных синтагм.

Есть ли выход из этого «теоретического тупика»? Чтобы ответить на этот вопрос, попытаемся вначале, насколько это возможно, его уточнить, то есть прояснить, о чём мы, собственно, спрашиваем. Можно ли в принципе отделить специфически языковой символизм от абстрактной грамматической оси, соединяющей имя и глагол во фразу? Ещё Вильгельм фон Гумбольдт дал на этот вопрос нисколько не устаревший до сего дня ответ: первое слово (или первые слова), по его мнению, было (были) одновременно первым высказыванием (ср. Trabant 1989: 519). При этом Гумбольдт, не отрицая того факта, что первые слова были составлены из простейших слогов, совершенно обоснованно заявляет, что примитивные языки, хотя и могут постулироваться, никогда не были зафиксированы историческим языкознанием. Не исключая возможности существования «доисторической фазы» в развитии языка, он тем не менее вполне резонно ставит под сомнение её решающую роль для объяснения возникновения реальных языков, поскольку язык, по его убеждению, изначально был в распоряжении человека в целостном виде и делает человека тем, что он есть. Язык, согласно Гумбольдту, не выдуман людьми, а «вложен» в них (ср. Humboldt 1903–1936 (4): 284–286). Один из известнейших исследователей концепции Гумбольдта Юрген Трабант (ср. Trabant 1989: 508) напоминает, что первоначальное название лекции Гумбольдта о происхождении человеческого языка, прочитанной им в 1820 году, содержало фразу «…как заложенного в человека непосредственно Богом»22. При этом речь вовсе не о «обучении» Богом человека языку (как полагал упоминавшийся выше Зюсмильх), а лишь о сообщении человеку языковой способности, развивающейся у отдельных людей и целых народов индивидуально и самостоятельно.

Абстрагируясь от «теологической» составляющей гипотезы Гумбольдта, можно видеть в ней по сути тот же стержень, что и у Хомского, а именно, во-первых, примат синтаксиса и, во-вторых, понимание языка как феномена, возникновение которого невозможно вывести из последовательной, непрерывной эволюции предшествующих семиотических систем. Хомский, как почти за полтораста веков до него Гумбольдт, констатировал онтологическую грань, пропасть между доязыковым состоянием и языком, преодоление которой возможно в силу какого-то одномоментного творческого акта, скачка, качественного изменения, по своей природе отличного от простого перехода количества в качество в результате постепенного накопления однородного материала. Именно в этом смысле следует понимать как высказывание Гумбольдта, что язык по своей природе – не что иное, как «интеллектуальный инстинкт разума» (intellektueller Instinkt der Vernunft) (ср. Trabant 1989: 513), так и его широко известное определение языка как «энергии» (в отличие от статически понимаемого «органа» или «орудия»).