Возвращаясь к вопросу о соотношении онтогенеза и филогенеза при рассмотрении проблем, связанных с генеалогией языка, отметим, что возникновение «модуля Хомского» в мозге homo sapiens столь же неуловимо и неустановимо на временнóй оси, как и момент активации этого врождённого модуля у ребёнка, причём причины обоих этих фактов в целом вполне соотносимы. Онтогенез, впрочем, не копирует здесь филогенеза, а проявляется в ином измерении, что совершенно понятно. «Мы знаем, что младенец, рождённый сейчас, генетически мало отличается от рождённого в начале нашей биологической истории» (Черниговская 2013: 339). В отношении языка это означает, что возникший когда-то врождённый языковой модуль не претерпел с тех пор кардинальных изменений, а младенец, рождённый сто тысяч лет назад, если бы его можно было перенести в сегодняшнее время, вполне мог бы в совершенстве изучить, скажем, современный русский язык. Однако модуль или языковой алгоритм является по своей природе лишь условием, абстрактной способностью построения фразы, и его реальное наполнение целиком погружено во временную ординату, а следовательно, изменчиво. Можно принять утверждение, что неизменность языка как потенциала от момента его возникновения, как способности соединения символической кодификации бытийной и со-бытийной сферы рефлексии, сохраняется лишь в самом общем виде, тогда как его изменчивость на временнóй оси проявляется в том, что конкретные формы реализации данного базового алгоритма по своей природе динамичны и изменчивы.
Зададимся теперь иным вопросом, который в языкознании с давних пор является дискуссионным: каким образом возникает множество языков? Возможных решений здесь два, и оба они должны рассматриваться практически в отрыве от онтогенеза и во многом ограничиваться сферой филогенеза, что усложняет исследовательскую задачу и ослабляет убедительность доводов, добываемых не из двух источников, как обычно (онтогенез и филогенез), а только из одного (филогенез). Первое решение предполагает моногенез, то есть возводит все существующие и мёртвые языки к одному источнику, протоязыку, на котором говорили самые первые люди, обретшие тем или иным образом языковую способность. В этом случае следует выдвинуть гипотезу, где именно (географически) возник протоязык и определить хотя бы приближённо, гипотетически его разделение на диалекты, формирование на их основе новых языков, распространение этих языков, их дальнейшее деление, процессы дифференциации и вторичной интеграции в результате языковых контактов и т. д. Но в целом модель происхождения языка и языков логически должна быть центробежной. Второе решение полицентрично, оно предполагает наличие одновременно или разновременно нескольких географических центров, где независимо друг от друга возникают разные протоязыки, которые в дальнейшем делятся на диалекты, в свою очередь, взаимодействущие между собой и между диалектами, приходящими вместе с их носителями из других автономных центров возникновения протоязыков, в результате чего формируются новые языковые общности. Это модель полигенеза, она тоже центробежна, но имеет в виду исконное наличие нескольких центров.
В настоящее время более распространена идея языкового моногенеза: согласно данной концепции, «семиотический рубикон» впервые был перейдён около 150 тысяч лет назад представителями homo sаpiens, населявшими саванны Северной Африки (ср. Барулин 2007; 2012). Эта концепция хорошо согласуется с теорией грамматического взрыва, тогда как полигенез по логике построения своей центральной гипотезы скорее ставит под сомнение взрыв, который должен был бы произойти одновременно в разных местах земного шара, населённых существами, у которых в принципе мог бы возникнуть язык. Помимо этого, полигенез в принципе отодвигает возникновение языка на несколько сотен тысяч лет (ср. Черниговская 2013: 78), что сегодня в принципе принимается как один из вполне вероятных сценариев, хотя прямо вытекающий отсюда полигенез тем не менее остаётся менее распространённой концепцией.
