Язык и время полностью

Совершенно иная картина возникает, однако, при допущении, что язык исконно, по своей первичной сущности, является эпифеноменом мыслительной деятельности, интерпретатором и переводчиком мира в сознании человека, а коммуникативная функция генеалогически производна от «первичной рефлексии». Тогда становится понятным, почему не только возможно, но просто необходимо предположить наличие онтологической границы между «языком» насекомых, птиц и животных – и языком человека. Такое понимание языка восходит к античности и обосновывается ещё Аристотелем (ср. Leiss 1998: 207). Язык понимается при этом не столько как инструмент выражения (Ausdruck) мысли, сколько как средство её формирования (Eindruck) (там же). Таким образом, идея Аристотеля, подхваченная и развитая Гаманном, а впоследствии детально разработанная сначала Гумбольдтом, а потом Кассирером и, наконец, сведённая к сущностному минимуму Хомским, состоит в первичности роли языка как «формообразователя мысли», а следовательно, как органа сознания, отвечающего за свойственную только человеку картину мира, существующую в его сознании. Коммуникативные потребности, даже самые сложные и многофакторные, могут существенно ускорить процессы, ведущие к возникновению и развитию языка, но по самой своей природе никак не могут быть их непосредственной причиной: «В случае с человеческими языками условия селекции не являются условиями коммуникации. Это условия, которые мозг диктует языковой деятельности» (Haider 2017: 24)20. Поэтому между способностью обмениваться информацией, почерпнутой из внешнего мира, и способностью присвоить себе эту информацию не в её, так сказать, «натуральном виде», а за счёт наличия в мозге абстрактного языкового модуля, соединяющего условное «имя» с условным «глаголом» (то есть того, что Хомский назвал «глубинной структурой»), лежит не просто огромное пространство, преодолеваемое долгим путём эволюции, но не преодолимая ничем пропасть: «[…] языки обладают в высшей степени сложными качествами, потому что [человеческий. – М. К.] мозг обладает особыми моделирующими способностями. Мозг обезьян этими способностями не обладает, а потому он не в состоянии освоить человеческий синтаксис» (Haider 2017: 12)21.

Хомский справедливо относит принципиально новое понимание языка человека в отличие от языка животных (а позднее – и языка самых сложных автоматических устройств) к философской системе Декарта и производной от неё первой картезианской грамматике Port Royal, написанной несколькими авторами-картезианцами в XVII в. в Париже. Именно Декарт, как подчёркивает Хомский, впервые показал, что ни у животных, ни у автоматов нет признаков интеллекта такого свойства, которое позволяло бы генерировать язык. Язык есть поэтому внутривидовая человеческая способность, причём такого рода, что даже во многих случаях тяжёлой патологии, радикально снижающей интеллект, сохраняется владение языком, не свойственное обезьянам, которые при этом могут превосходить человека со сниженным интеллектом в выполнении других операций мышления и адаптации к окружающей среде. Ни у животных, ни у самых сложных автоматов нет того типа мышления, которое обеспечило бы нормальное использование языка человеком (ср. Chomsky 1973: 25). Принимая данный тезис, Хомский последовательно отвергает противоречащие ему положения, из которых особое значение для формирования теории языка в прошлом веке имеют два: (1) бихевиористская идея, подразумевающая возможность построения теории языка на основе изучения корреляций между стимулом и реакцией, и (2) классическая эволюционистская теория, предполагающая постепенное развитие языка людей из языка животных путём накопления и усложнения «материала» в процессе адаптации к окружающей среде. Как первая, так и вторая гипотеза выводят язык человека непосредственно из семиотических коммуникационных систем животных и отрицают принципиальное, онтологическое отличие языка человека от «языков» прочих живых существ. Языковая компетенция, которой человек обладает с рождения и которая позволяет каждому из нас в той или иной форме и степени выучить по меньшей мере один естественный язык, является, согласно Хомскому, не количественным, а качественным параметром ментальных структур человеческого мозга, которые образуют не «больше того же самого», но качественно иные свойства мыслительной деятельности (ср. Chomsky 1973: 15). Человеческий язык как способность творческого соединения фраз и порождения новых смыслов из имеющегося материала, представляет собой поэтому совершенно уникальный когнитивный феномен. Понимание его природы – это не вопрос степени сложности ментальных процессов, а вопрос принципиально иного типа этой сложности (там же).