Вплоть до ирландского языковеда Джеймса Бирна столь значимой для лингвистического подхода к мышлению фигуры не появлялось. В основе исследований Бирна лежала чрезвычайно ценная идея всемирного исследования грамматических структур всех известных языков. Его великий труд – по крайней мере, он заслуживает названия великого по замыслу, хотя, возможно, и не по исполнению, – в двух томах под названием «Общие принципы структуры языка» вышел в 1885 году. Книга отличалась тем, что в ней в сжатом виде представлены грамматические очерки языков всего земного шара, от китайского до готтентотского. Представлены почти все языки из неамериканских, а также большое количество американских. На этом обзоре Бирн построил свою психологическую теорию. И мне кажется, по крайней мере, весьма показательным, что Бирн обнаружил на основе структуры языка противопоставление двух фундаментальных психологических типов, которое Юнг гораздо позже обнаружил в психиатрии и назвал типами экстраверсии и интроверсии. Юнг также показал, как на протяжении всей истории человечества непримиримое противостояние двух таких типов приводило к фундаментальным противоречиям и расколам в сменявших друг друга философиях и религиях. Бирн самостоятельно обнаружил или думал, что обнаружил, корреляцию между структурой языка и двумя типами мышления: один – быстро реагирующий, быстро думающий и непостоянный, другой – медленно реагирующий, медленно думающий, но более глубокий и флегматичный. Медленно думающий тип, аналогичный юнговскому интроверту, по его мнению, в целом соответствует языкам синтетического типа со сложной открытой морфологией, большим количеством дериваций и словообразования, крайним проявлением которого является полисинтез. Быстро думающий (экстравертный) тип в целом соответствует более простой морфологии, отсутствию синтеза, аналитическому или, в крайнем случае, изолирующему типу языка.
Но хотя я с интересом отношусь к возможности такого открытия, которое действительно было бы великим достижением, а также впечатлен тем, что Бирн в определенном смысле предвосхитил идею Юнга, я нахожу основной тезис Бирна неубедительным, прежде всего потому, что вижу, как Бирн работал с совершенно неудовлетворительным материалом. Для познания человеком собственной умственной природы, особенно в будущем, очень важно, чтобы колоссальная задача, которую так поспешно попытался решить Бирн, была выполнена как можно полнее. Для этого необходимо не только изучить гораздо больше языков, особенно американских, чем использовал Бирн, но и создать грамматику каждого языка, разработанную научно, на основе собственных закономерностей и классов и по возможности свободную от общих предпосылок грамматической логики. Бирн черпал свои материалы из старомодных формальных грамматик. Ведь эти грамматики готовы в любую секунду обрушить на несчастный язык целый полк чуждых ему шаблонов и идей. Ни один из классических грамматистов, да и сам Бирн, не смог бы сделать такой образный отчет о языке sui generis, какой сделал Фабр д’Оливе. Увы, такой способностью теперь не обладают. Но до тех пор, пока она не возродится в виде хорошо разработанной научной методики и не будет применена для очередного исследования и сравнения миров, человек будет оставаться в неведении относительно корней своей умственной жизни. Он будет лишен возможности рассматривать человеческую мысль в планетарном масштабе, в масштабе вида.
Мы стали свидетелями возрождения данной способности, когда Боас взялся за изучение языков американских индейцев, особенно после изложения принципов своего метода в заслуженно прославленном вступлении к «Руководству» [56]. Благодаря Боасу, она появилась в современном научном обличии и в рамках приемлемого научного культа, а не как прежде – в виде буйно-мистического творческого воображения. Боас во второй раз в истории, но впервые в рамках научного подхода показал, как можно анализировать язык sui generis, не навязывая ему категорий классической традиции. Разработка адекватной методики для этого нового взгляда шла с перебоями. Когда в пору Боаса в американских языках впервые стали обнаруживаться беспрецедентная сложность и тонкость мыслительных категорий, фонемное исчисление еще не родилось. Американский полевой лингвист не мог, подобно Фабру д’Оливе, интуитивно понять, что такое фонема и морфофонема, совершив блестящий кульбит воображения. Ему пришлось ждать, пока эти понятия будут сформулированы специалистами-фонетистами, работавшими сначала в области современных языков, и поначалу ему не хватало психологической проницательности.
