Следовательно, язык должен быть в состоянии проанализировать некоторые, если не вообще все, различия, действительные или предполагаемые, между мышлением так называемых примитивных народов и современного цивилизованного человека. Составляют ли примитивные народы единый класс психики по отношению к современному человеку, не считая различий между их культурой и его культурой, как это подразумевается в концепции participation mystique [58] Л. Леви-Брюля и в приравнивании «примитивного» к «инфантильному», проповедуемом Фрейдом и Юнгом? Или же (снова, не считая вопросов общей культуры) в силу большого структурного сходства всех современных цивилизованных западных языков современный цивилизованный человек выступает в качестве единого класса психики, на фоне которого существует множество различных типов, отражающих богатое разнообразие структуры речи. Это лишь один из грандиозных психологических вопросов, относящихся к области лингвистики и ожидающих беспристрастного и положительного ответа, который может дать лингвистическое исследование. Мы привыкли считать такой образ мышления, который подразумевается под participation mystique, менее осмысленным, менее рациональным, чем наш. Однако многие языки американских индейцев и африканцев изобилуют тонкими, прекрасно логически выверенными определениями причинности, действия, результата, динамических или энергетических качеств, непосредственности опыта и т. д., т. е. всего того, что относится к функции мышления и является квинтэссенцией рациональногос. В этом отношении они значительно превосходят европейские языки. Наиболее впечатляюще глубокие различия такого рода часто выявляются при анализе на неявных и даже криптотипических уровнях. Действительно, неявные категории вполне могут быть более рациональными, чем явные. Английский немаркированный род более рационален, более близок к естественному факту, чем маркированные роды латинского или немецкого языков. Когда внешних знаков становится мало, класс имеет тенденцию кристаллизоваться вокруг идеи и становиться более зависимым от того синтезирующего принципа, который может быть заложен в значениях его членов. Быть может, многие абстрактные идеи возникают именно так: некая формальная и не очень значимая языковая группа, отмеченная каким-либо явным признаком, может очень точно совпасть с некоторой совокупностью явлений таким образом, чтобы возникла мысль рационализировать этот параллелизм. В процессе фонетического изменения теряется отличительный знак, окончание или что-либо еще, и класс из формального переходит в семантический. Теперь реактивность – это то, что отличает его как класс, а идея – то, что его объединяет. Со временем и в процессе использования он становится все более организованным вокруг логики, он привлекает семантически подходящие слова и теряет бывших членов, которые теперь семантически неуместны. Логика цементирует, и логика становится семантическим ассоциатом этого единства, конфигурационный аспект которого представляет собой пучок немоторных связей, прикрепляющих весь набор слов к их общей реактивности. Семантически она становится более убедительным принципом, лежащим в основе явлений, подобно идеям неодушевленности, субстанции, абстрактного пола, абстрактной личности, силы, причинности – не явным понятием, соответствующим слову причинность, а скрытой идеей, ощущением, или, как его часто называют (но, по мнению Юнга, ошибочно), чувством, что принцип причинности должен существовать. Позже эта неявная идея может быть в той или иной степени продублирована в слове и лексическом понятии, придуманном мыслителем, например причинность. С этой точки зрения многие дописьменные («примитивные») общества, отнюдь не являясь субрациональными, могут демонстрировать функционирование человеческого разума на более высоком и сложном уровне рациональности, чем у цивилизованных людей. У нас нет оснований утверждать, что цивилизованность есть синоним рациональности. Возможно, в этих примитивных племенах просто не хватало философов, существование которых зависело от экономического процветания, которого достигли очень немногие культуры за всю историю человечества. А может быть, излишняя рациональность способна погубить саму себя или пробудить какой-то сильный замещающий принцип. Все это вопросы, в сущности, антропологические, к которым, как представляется, наиболее верным подходом может стать связка этнологии с психологической лингвистикой.
