Жил дворняг в Комарове. Не ничей.Ходил с человеком в костюме<…>То ли умер хозяин, то ли уехал по службе.Ежеутренне на электричку — сам! — 7.17 —<…>Возвращался. Весь вечер один-по-аллеям-гулял…Как он утром, животное?! —стал стар, не проснулся вовремя, торопился на поезд,не додумался что-то там, разволновался, рассуетился,уши шумели,
муха мешала в глаза?..Как бы там ни было — вот ведь как получилось…(«Об Анне Ахматовой» / «Хутор потерянный»
[158]);Торопись! Бой часов — поэтизм далеко-далеко,время движет как зубья двуручной пилытудемо-сюдемо,
опилки свистя.(«Золотой Нос» / «Двери закрываются»
[159])В таких случаях деформированные сочетания осуществляют тенденцию языковой эволюции к свертыванию высказывания. Действительно, для того чтобы превратить конструкции Сосноры в нормативные, пришлось бы не только употребить деепричастия
(курю, думая о…или
думаю о…, куря),но и многословные конструкции:
(*муха, летая перед глазами, как будто лезла в глаза и мешала смотреть; *… как пила, которая со свистом разбрасывает опиши).В последнем фрагменте компрессия осуществляется и словосочетанием
уши шумели— ‘слышался шум в ушах’.
Однако перевод с поэтического языка на обычный невозможен без потери смысла. Глаголы
курю, мешала, свистяв этих контекстах меняют управление, и в результате этого синтаксического сдвига происходит сдвиг в лексических значениях глаголов. В частности, высказывание
курю о юных животныхдает представление о единстве физического и ментального действия, а в нормативной конструкции с деепричастием неизбежно различение действия основного и второстепенного. Слова
муха мешала в глазапереключают внимание с восприятия человека на активность мухи, что находит соответствие в языковом эпитете
назойливая муха.То есть в данном случае образ, содержащийся, но стертый в речевом штампе, передается выражением, далеким от стереотипа, и тем самым отчетливо оживляется в сознании. Сочетание
уши шумелисодержит помимо актуализированной звукописи (почти незаметной в привычном обороте
шум в ушах)образ такой наполненности ушей звуками, при которой уши предстают автономным производителем этих звуков. Заметим попутно, что наречия из сочетания
тудемо-сюдемовоспроизводят структуру древнерусских наречий
семои
овамо.
Ненормативное страдательное причастие в следующем фрагменте образовано от глагола
вспыхнуть, воспринятого как глагол переходный:
Я вижу воздух, молнии паденье,я вижу спички
вспыхнутыхкомет,я мог бы выйти, но куда пойду я,я мог бы петь, но в голосе комок.(«Я не хочу на карту звездной ночи…» / цикл «Уходят цыгане» / «Куда пошел? И где окно?»
[160])Этот грамматический сдвиг, вероятно, имеет интертекстуальный импульс текстообразования, так как вызывает ассоциацию со знаменитыми строками Маяковского:
Послушайте! / Ведь, если звезды зажигают — / значит — это кому-нибудь нужно?(«Послушайте!»
[161]).
Компрессию высказывания можно видеть и в типичных для Сосноры резких грамматических аномалиях, связанных с формообразованием, с нарушением согласования форм слова, координации членов предложения.
Так, например, в стихотворении «Мундир совы» из книги «12 сов» имеется авторская глагольная форма
не отстам:
Мундир тебе сковал Гераклспециально для моей баллады.Ты как германский генералзверела на плече Паллады.Ты строила концлагерейконцерны.Ты! Не отпирайся!Лакировала лекарейдля опытов и операций
[162].<…>Я помню все.Яне
отстамуничтожать твою породу.За казнь —и моего отца,и всех моих отцов по роду
[163]. 