Высказывание Выготского обнаруживает любопытное сходство не только с размышлениями Ницше о взаимодействии в греческой трагедии двух противоположных начал, но и с содержанием эллинского символа «лука и лиры», обязанного своим происхождением Гераклиту из Эфеса, заявившему однажды: «…враждебное находится в согласии с собой <…> эта гармония противоположных напряжений подобна луку и лире»[506]. Комментируя Гераклита, Б. Вышеславцев писал: «… только при полном раскрытии противоположных сил, при напряженности сопротивления может прозвучать гармония. Гармония есть нечто новое, никогда раньше не существовавшее, проявившееся вдруг там, где раньше был спор, уничтожение и взаимное вытеснение <…> Лук, – писал он, – есть система противоборствующих сил <…> Лира построена на том принципе, что и лук: она есть многострунный, можно сказать, преображенный или “сублимированный” лук. Здесь мы можем наглядно, – заключал Вышеславцев, – созерцать и слышать, как из «противоборства возникает прекраснейшая гармония»[507].
В качестве символа гармонии лира стала у эллинов атрибутом Аполлона, ибо оформление бытия и всего космоса по законам этого бога мыслилось как мировая симфония[508]. Аполлон – покровитель певцов и музыкантов, Мусагет, водитель муз. В русской философской критике, начиная с В. Соловьева и еще раньше – с Ап. Григорьева, гибель русского наперсника аполлона – Александра Пушкина – нередко толковали как победу Диониса над Аполлоном: «Безумная отвага, – писал о поэте С. Булгаков, овладела им, а не он овладел ею: отсюда не только бесстрашное, но и легкомысленное, безответственное отношение к жизни, бретерство, свойственное юности Пушкина в его дуэльных вызовах, как и последнее исступление: «…чем кровавее, тем лучше (сказанное им между разговором Соллогубу о предстоящей дуэли»)[509].
Булгаков и Соловьев видели в гибели Пушкина неотвратимую предрешенность, «жребий», судьбу, обусловленную, по мнению Соловьева, превосходством в Пушкине «человека» над «пророком» и захваченностью одного из них дионисийским вихрем страстей. Это соображение особенно развито Булгаковым. «Не подлежит сомнению, – рассуждал он о Пушкине, – что поэтический дар его, вместе с его чудесной прозорливостью, возрастал, насколько он мог еще возрастать, до самого конца его дней. Какого-либо ослабления или упадка в Пушкине как
Вопросы Булгакова не более чем риторические; ответы он знал, ибо в правоту своих предположений глубоко верил, видимо не смущаясь, что сам Пушкин думал иначе: «Духовный труженик…» – скажет он о себе перед концом жизни («Странник»). Тем не менее на вопрошание философа откликнулся В. Ильин. Булгакову он посвятил статью «Аполлон и Дионис в творчестве Пушкина», где соображение о внутренних противоречиях поэта приобрело еще один смысл: вся поэзия Пушкина, с точки зрения Ильина, «преизбыток формальной красоты», «уравновешена» и «благополучна» только форма[511], «прославленное равновесие – лишь прекрасная, необходимая для существования артистического шедевра поверхность»[512]; «вооружившись классической мерностью, Пушкин заклинает мир, где царствует Геката и прочие хтонические божества, и призывает солнечного бога Аполлона против “чар ночных” Диониса <…> даже против метафизики, которую он клеймит эпитетом “ложной мудрости”»[513]. Далее в качестве аргумента Ильин приводил заключительные стихи «Вакхической песни»: