Более наглядное представление о типе лица, замечает Анучин, способны дать портреты, сделанные при жизни, с натуры. Притом писанные известными художниками. Но, несомненно, для выяснения характерных черт лица необходимо сличение этих портретов, потому что каждый из них передает прежде всего ту особенность лица, которая характерна для того или иного периода пушкинской жизни.
Первым по времени считается портрет Пушкина в возрасте 12 лет, известный по гравюре Е. И. Гейтмана, которая была приложена к первому изданию «Кавказского пленника» 1922 года. Н. И. Гнедич, взявший на себя издание этой поэмы, решил украсить его портретом автора и просил Пушкина поспособствовать ему в этом предприятии, но тот отвечал, что портрета у него нет, «да и на кой черт иметь его». Но Гнедич не отказался от своей идеи и приложил портрет поэта в отроческом возрасте. Кто автор этого портрета, никому не известно. Павлищев уверял, что это работа учителя рисования в Лицее С. Г. Чирикова, а Н. В. Кукольник был убежден, что он принадлежит Карлу Брюллову и написан «наизусть», без натуры. Сам Пушкин полагал, что портрет мастерски литографирован, но сомневался: «Похож ли?»[554]
В 1928 г. Пушкинский Дом приобрел иной «оригинал» еще менее удачный, ибо на этот раз более ветхий и, по-видимому, старый. Это тоже акварель, неудачно воспроизводящая гейтмановский портрет. Этой акварели посвятил М. Д. Беляев статью «Новые портреты Пушкина»[555]. Сами сторонники подлинности этого портрета вынуждены признать, что гравюра Гейтмана точнее передает характерные черты Пушкина, незаметные на акварели, «что может быть объяснено малым умением неизвестного художника»[556].
Один из портретов был заказан самим Пушкиным якобы Jules Vernet и подарен другу и соседу Михайловского П. А. Осиповой. Портрет Jules Vernet, скорее всего, на самом деле принадлежит Jean Vivien, точнее, художнику Ивану Осиповичу, жившему в Москве с 1820 по 1840 г. Следовательно, портрет необходимо отнести к той эпохе, когда Тропинин писал Пушкина, а именно, к 1826 г., как уточнил дату появления портрета еще в начале XX века В. Я. Адарюков[557].
Поэт смотрит с этого портрета вполне возмужалым, хотя в эту пору ему шел всего 21-й год. У него густые сильно курчавые волосы и спускавшиеся до подбородка баки, открытый выпуклый лоб, слабо выраженные брови и живые, прямо смотрящие на зрителя глаза. Африканские черты в этом портрете совершенно очевидны, они выступают в волосах и губах, сравнительно широком рте и толстоватом носе… Общее выражение лица – живое, бодрое, слегка улыбающееся или саркастическое. Портрет этот нравился И. И. Крамскому, который находил, впрочем, что «вообще портреты Пушкина никуда не годятся»[558], с чем едва ли можно согласиться… Вспомним, например, о самых лучших портретах. Один из них написан в Москве В. А. Тропининым, другой – в Петербурге О. А. Кипренским. С первым портретом связана многовариантная молва. Он был заказан другом Пушкина С. А. Соболевским, но заказчик, не дождавшись исполнения портрета, вынужден был уехать за границу и готовый портрет пропал на полвека. В результате на петербургской пушкинской выставке 1899 г. оказались два портрета, принадлежащие якобы кисти Тропинина. Один из них принадлежал г-же М. В. Беэр, урожденной Елагиной, другой принадлежал известному собирателю картин кн. М. А. Оболенскому. На первых порах честь подлинника была приписана М. В. Беэр, но более внимательная экспертиза отдала предпочтение собирателю картин. На портрете, принадлежащем Оболенскому, Пушкин представлен, согласно желанию Соболевского, «таким, как он бывал чаще, неприглаженным и неприпомаженным», – в халате (синего цвета), ночной рубашке, с шеей, обвязанной черным платком. На правой руке виден большой палец с громадным ногтем и перстнем-талисманом, полученным Пушкиным от кн. Е. К. Воронцовой. Лицо Пушкина на этом портрете более одухотворено, более живо, чем на портрете, владелицей которого была г-жа Беэр.
Портрет Тропинина признавался современниками Пушкина весьма удачным. Н. И. Полевой писал в своем журнале (Московский телеграф, 1927 г.): «Сходство портрета с подлинником поразительно, хотя нам кажется, что художник не мог совершенно схватить быстроты взгляда и живого выражения лица поэта»[559].
С этим портретом связана любопытная подробность. Тропинин, словно предчувствуя прихотливую судьбу портрета, по словам некоего Н. Ш., «неестественно передал золото на знаменитом кольце Пушкина. Этой-то подписи или анаграммы художника и не заметил копировщик»[560].