Когда толпа кинулась на Али и стала бить его за то, что он осмелился нарушить приказ эмира и читать во всеуслышание стихи дьявола Ибн Сины, впервые в жизни он почувствовал себя счастливым. Жизнь получила смысл. Не вытирая крови, струящейся по лицу, Али плакал невидимыми слезами освобождения и счастья. Боль мучившая его все эти дни, отступила. Крылья пьянящего состояния свободы подхватили и стали медленно возносить, «Ах, как прекрасно это близкое тёмно-фиолетовое небо! — подумал Али.
— Как смешна маленькая копошащаяся там, внизу, крикливая земля… Один только светлячок в ней — Муса-ходжа. Его только я жаль. И мать… Во в стоят она, прикрыв ладонью глаза, я смотрят на меня. Она только и знает, где я».
— Простите, мама! — закричал Али с пронзенной алмазным светом высоты, стремительно проносясь мимо звезд в планет. Ему захотелось, чтобы мать услышала его, — последнее живое существо, державшее еще с ним нить.
Все замерли на площади. Темный неграмотный крестьянин Али исчез. Перед ними стоял юноша, лицо которого светилось тонкой одухотворенной красотой. И весь он был гордость и обаяние. Губы улыбались, хотя из них, полуоткрытых, вытекала тоненькая струйка крови. Каждый лихорадочно подумал: нет, это не от моего камня, брошенного в Али, выступила кровь.
Бурханиддин-махдум содрогнулся от ужаса, внезапно охватившего его. Он вдруг почувствовал будто кто-то вырезал в его мягком мозгу:
«Смерть! Где твое жало?
Ад! Где твоя победа?»
Муса-ходжа выбрался из павлиньего плена, спасли родичи — два парня с глазами-кинжалами. Ни слова не говоря, отвезли старика в Каган. Это был приговор: уходи, мол, из Бухары.
Муса-ходжа вернулся. Ночью…
Первым, кто ему встретился, был усто А’ло, ювелир. Опять он начал бродить по гулким глиняным улочкам до рассвета, пугая жителей, и без того потерявших сон.
Ночная Бухара! Как прекрасна ты… Словно горе, вывороченное наизнанку. Звезды — вздохи, ушедших. А тьма — надежда живых…
Вслушивался в ночь и эмир. Вот уже под второй сменившейся свечой он читает «Индию» Беруни. «Абсолютный мировой порядок стоит на четырех ногах, — говорит древняя индийская книга „Бхавагата пурана“, столь любимая Беруни. — Четыре ноги — правдивость, приветливое обращение, почитание, сострадание… Четвертый последний, век будет стоять на одной ноге, да и та быстро исчезнет, ибо люди станут орудием собственных страстей и соблазнов», Эмир Алим-хан задумался, перечитал…
«Люди станут испорченными, лживыми, злобными, невежественными. И воцарится вокруг духовная тьма».
Доложили о приходе английского майора Бейли, Эмир ждал его. Сзади плеча майора — бледный Миллер с листком телеграммы. Антанта решила выпустить Врангеля: начать военные действия на юге, чтобы отвлечь красных от Польши, иначе сорвется то, в чем надежда и эмира, — западный фронт. Новости хорошие. Врангелевцы из Крыма взяли Мелитополь и Каховку. Вошли в тыл большевикам. Создали плацдарм.
«Интересно, — думает эмир, — а как поступят большевики с моим дядей Сиддик-ханом, когда обнаружат его и заднем доме Арка, или с Али? И вздрогнул: такая мысль при хороших новостях!
Али ждал Муса-ходжу. Старик объявился лишь через несколько дней. Хранитель эмирских ковров, племянник ювелира усто А'ло, передал крестьянину мешочек с золотыми монетами, У Али сердце упало… Не этого он ждал. Но что еще мог передать ему благородный старик? Он же не знал, какой переворот совершился в душе крестьянина. Не знал, что испытал Али, когда бит его, как Ибн Сину, камнями. Если б Али умел читать… Старик передал бы ему рукопись Ибн Сины… Какое это было бы счастье, читая Ибн Сину, ждать смерти. Не так ли умер Омар Хайям? Но нет: на ладони лежит мешочек с золотом, Али бросил его в грязь, словно не удавшуюся жизнь, и заплакал, потому что понял: Ибн Сина и Муса-ходка стоят на одном берегу, а он — на другом. Хотя вчера, когда летели в Али камни, два Эти самых любимых человека стояли рядом.
Бурханиддин-махдум на следующий день после судебного заседания отравился к Гийасу-махдуму — самому ученому богослову Бухары, имеющему степень а’лам (верховному блюстителю шариата), чтобы сказать ему: „Все. Можно провозглашать фетву“ [145]. „Эмир, может быть, сделает меня а'ламом, — думает Бурханиддин.
Прогонят Гийаса, любителя мальчиков. Тогда я стану самым святым человеком Бухары“.
Дверь дома Гийаса-махдума оказалась закрытой. „Когда я стану а'ламом, — подумал судья, — то буду всегда держать дверь открытой. У святого дверь не может быть закрытой“.
Бурханиддин постучал. Никто не вышел. Он еще раз постучал — громче… Потом еще я еще. Не вышел даже слуга. Так продолжалось пять дней, хотя судья явно слышал в доме какие-то передвижения. Этого Бурханиддин не ожидал. Неужели а’лам и вправду святой и прозрел тайные мысли своего завистника и врага?