Да, накинув на себя плащ из лоскутьев с неровным нижним краем, — таким видит его Али, — подвязавшись веревкой, повесив из грудь мешочек и Кораном, пошел Омар Хайям пешком Мекку, неся в душе Ибн Сину. «Я был свидетелем гибели ученых, — говорит он Учителю — Ибн Сине, — от которых осталась малочисленная, но многострадальная кучка людей. Суровость судьбы в мое время препятствует им всецело отдаться совершенствованию и углублению своей натуры». Это прочитает потом Улугбек, родившийся через 283 годе после Омара Хайяма, в предисловии к его «Книге о доказательствах алгебры и алмукабалы» и будет долго слышать их и своей душе, как слышит сейчас Омар, Хайям слова, оставленные для него Ибн Синой в предисловии к «Книге спасения»! «В конце я должен изложить науку… о нравственности, добродетели, какие только можно достичь в этом море мук…»
Море мук…
И Беруни в «Индии» оставил для Омара Хайяма кусок своей горести: «Не страшитесь силы царей, говоря перед ними правду, — ведь они властны только над нашим телом, а над душами вашими у них нет власти». Это слова Иисуса Христа. Слова, которые так любил говорить Масихи. Значит, как тосковал старый Беруни в плену о прежних своих друзьях, один из которых у мер, а другой потерялся в «море мук», как был одинок, если и друзьях у него были только воспоминания я Истина. Вот он и пишет дальше: «Этими словами Христос повелевает проявлять истинное мужество. Не то моральное качество, которое толпа принимает за мужество, видя стремление идти в бой и дерзкую готовность броситься навстречу гибели, — оно есть только одна из разновидностей его. Мужество Же, возвышающееся над всеми другими его разновидностями, заключается в презрении к смерти, все равно, выражается ли оно в речи или в действии…»
— слагаются в душе Омара Хайяма, стиснутой одиночеством и горем, стихи.
И вспомнил Али, как сам читал стихи Омара Хайяма той злополучной ночью.
В них горечь Ибн Сины, Беруни, Улугбека, который с ножом в спине, Таухиди, который сжег свои книги перед смертью, и самого Омара Хайяма, который улыбался, будучи придавленные огромной плитой — тяжелым, черным своим временем.
И вот Омар Хайям а Мекке, в белом одеянии ихрам [169]— идет в огромной массе паломников и кричит со всеми, и поднимая руки:
— Лаббайка, аллахумма! Лаббайк! (Вот я перед тобой, господи!)
А душа его говорит:
Вот я перед тобой. Истина!..
Проходит Омар Хайям со всеми долину Мина, поднимается на гору Арафат, где Авраам занес когда-то нож над своим сыном Исааком [170], чтобы принести его в жертву богу по его требованию.
«Я жизнь тебе свою жертвую, Истина!» — говорит и Омар Хайям в душе.
Вот кидает он камни со всеми в дьявола, идя от Муздалифы к Мине. Кидает в тех, кто мешал ему служить и Истине.
Приносит в жертву животных в долине Мина. Семь и раз ходит вокруг Каабы, целует Черный камень в восточном углу. Был белым этот камень… Белым дал его Аврааму ангел Джабраил, От поцелуев людей сделался он черным, так много впитал в себя грехов Их. «Плохо я служил тебе. Истина…» — сокрушается Омар Хайям.
Вот пьет он воду из святого источника Зем-Зем и семь раз ходит между холмами Сафа и Марва в пределах великой мечети Харам, семь раз клянется никогда не оставлять служение Истине.
«Повели, о боже!» — говорят все, воздев руки к небу. — «Повели, Истина! — молится Омар Хайям. — Я раб твой».
Отправился потом Омар Хайям в обратный путь вместе с другими паломниками и дервишами из Мекки в Нишапур, ложился голым в сухой лошадиный помет, чтобы избавиться от вшей, укладывался спать под бок какого-нибудь паломника, укрывался плащом, сшитым из лоскутьев, смотрел в небо, где «текли дугою звезды [171]» и думал об Ибн Сине… о пяти его доказательствах неограниченной делимости пространства.