Только черный металл, комок земли, дикое поле и уголек для растопки не вызывали у него ужаса.
Махмуд бродил по дикой Степи вдали от шатров воинов, чувствуя, как неслышно ходит за ним, прям иная траву. Тоска, Но не боялся ее. Знал, утром он возьмет в руки черный металл, превратит в ком земли тысячи жизней, сделает цветущую землю диким полем, а угольком для растопки подожжет страну неверных. И будет счастлив.
И все же он пьет я пьет кубок за кубком, один в своем шатре, где спит на шелках Айаз, и смотрит на стих, выцарапанный на кубке чьей-то услужливой рукой:
Пьет он и в горьком своем саду, а потом садится на коня и скачет, куда глаза глядят. Его тошнит от изысканных умов: Утби, Уисури, Фаррухи, Абулфазл Байхаки, начальник канцелярии Мишкан, писатель Кухистани, чиновник по важным дипломатическим поручениям Хусайн Микаил из рода ашина Диваштича, «чудо эпохи», мудрец века… «А разве мудрость — не безумие перед богом? — хочет им всем сказать Махмуд. — И не безумец ли я, что послал это „чудо эпохи“ в Гургандж за Ибн Синой? Посылать надо было ребенка… И это был бы мод удар по морде всех этих прирученных интеллектуалов! Попробуй-ка засунь Ибн Сине в рот драгоценные камни?!»
Старый друг, правая рука моя, мой полководец Али Кариб, весь изрубленный, в Шрамах, подмигнул как-то Айазу, когда брал у него вино, а я увидел, — так он глаз полузакрытым оставил и на меня смотрит. «Что это, — спрашиваю, — с глазом у тебя?» «Не знаю, — отвечает, — 4только что вдруг закрылся». И так полгода ходил.
А вчера, когда я на рассвете шел вдоль реки, смотрю, он у воды стоит, коня поит и задумчиво так в даль глядит.
Обернулся. А глаз забыл прикрыть! Прикрыл, да я рассмеялся.
Он разжал глаз и бледный, в ужасе смотрит на меня. С жизнью прощается. Я молчу, потому что изо всех сил и сам стараюсь сдержать рыдания. Наше безмолвие слилось с безмолвием правды… И я простил его. И слезы хлынули у меня из глаз. И стало нам обоим так легко. И он поцеловал краб моей одежды и ушел.
Вот была минута настоящего счастья… С Ибн Синой было бы все из таких минут… У него не порванная душа. Вуаль свободы и чистоты божественно светится у него на лице. У этих же на лицах лишь морщины похоти и лжи.
Послать за Ибн Синой надо было ребенка.
Я хотел создать Уммат ал-илм — Духовную общину чистых гордых умов — и царем в ней поставить Ибн Сину. Ребенок привел бы ребенка… Я хотел бы приходить в эту общину, как в храм, и в молчании размышлять над природой, ибо сказано в Коране: «Поистине, в создании небес и земли и в смене дня и ночи — знамение для обладающего умом, тех, которые поминают аллаха стоя, сидя и лежа, размышляют о сотворении небес и земли: „Господи наш! Не создал ты этого попусту… Защити нас от наказания огнем!“
Но Ибн Сина убегает от меня. Нет, от соблазнов он бежит, ибо знает, я дам ему все. Даже на трон посажу и встану рядом защитником. Но истинный дух потому и истинный, что пребывает свободно в потоке жизни. Связь с небом и откровением осуществляется только через свободную душу, А этого он никогда, ни за какие богатства не предаст».
Неожиданно перед Махмудом встали три мальчика на конях. Розовый рассвет лежал у них на лицах, — или то был рассвет их жизней? Испугались они страшно. Один даже весь покрылся крупными каплями.
— Отчего ты вспотел? — спросил ласково Махмуд.
— Вас испугался.
— А ты почему не вспотел? — спросил Махмуд другого мальчика..
— А Я так испугался, что даже не посмел вспотеть…
А третий рассмеялся, взглянув Махмуду в глаза.
— Если ты так смел, — сказал ему Махмуд, — то подари мне свое имя!
— Насир Хусров, — насмешливо ответил мальчик и ускакал.
— В странное я вхожу состояние, — обратился, Бурханиддин к народу на площади Регистан, — ибо должен Говорить о математике и Ибн Сине, а ничего, кроме заслуг его в этом, не вижу. И заслуги, надо сказать, украшающие ислам. Ни в чем он здесь не пошел против бога. Да и Газзали говорил: «Нет вопросов в геометрии арифметике, которые противоречили бы религии, И нет Необходимости опровергать и отрицать их». И все же! Не принимает моя душа Ибн Сипу в математике… Вот капал, например, один выкопать его не может. Берут лопату другие… Канал — дело благородное. Но если на лопате следы грязных рук моего предшественника, как мне копать? Мы уже видели, но что превратилась душа Улугбека, следовавший за Ибн Синой в астрономии. В математике такой жертвой оказался Омар Хайям, Немецкий ученый Ф. Венке обратил внимание в 1863 году на распространение Ибн Синой проверки арифметических действий с помощью девятки на возведение в степень. Это было открытием Ибн Сины в математике [165].