…Последним, что увидел Мансур, когда вырвав голову из рук Фаика и Бёг-тузуна, зажавших его между ног, был мальчик, писающий у палатки, — наверное, сын какого-нибудь воина, выскочивший по нужде. Мальчик видел, как Фаик и Бёг-тузун вонзили ножи в глаза Мансура. Мальчик и эмир вскрикнули одновременно. Эмир снова вырвался и посмотрел в ту сторону, где только что стоял мальчик. Но кругом было лишь красное небо и множество черных птиц, бесшумно дырявивших кровавую даль…
Ибн Сина объяснял ученикам третью фигуру из «Начал» Евклида, когда по улице провезли ослепленного Мансура. Вышел с учениками к трагической процессии. Увидел Фаика на коне. Рядом он вел белого коня эмира, будто обрызганного кровью, — так светились на атласной коже рубины. Фаик поклонился Ибн Сине. Ибн Сина коротко на него взглянул и вдруг увидел череп, внезапно проступивший сквозь живое одноглазое лицо. «О боги! Возьмите меня из жизни, чтобы не творил я зло…» — молнией пробила душу Хусейна молитва Кай-Хосрова.
Махмуд послал халифу Кадиру письмо в Багдад, в котором объяснил свои действия: «Саманиды, мол, не при знавали тебя, и потому я пошел на них войной». Халиф Жаловал ему грамоту на наследование державы Саманидов. «Солнце Махмуда затмило звезды Самана», — сказал об этом эпохальном событии поэт Хамадана.
Фаик долго смеялся, узнав о дипломе халифа Махмуду на владение Саманидской державой. Обезьяна всю жизнь доставала из костра орех, а достала — пришел Махмуд и взял его себе. Потом Фаик сделался мрачным и целыми днями ходил по дворцу: из одной комнаты и другую, с одного этажа на другой, из тайного подвала и тронный зал. На него то и дело натыкались, но он никого не видел. Ходил быстрыми маленькими шажками, деловито глядя себе под Ноги, словно что-то искал. А как-то утром подошел и трону, стал мочиться и него, рассмеялся и умер.
Тюркский илек-хан [39]Наср сказал!
— Все. Яблоко созрело. Кто первым подставит руку, тому оно и достанется.
И быстро пошел на Бухару.
20-летний Абумалик, второй сын Нуха, только что коронованный, призвал духовенство поднять на защиту народ. Но как зажечь костер, если солома мокрая? Эмиры всю жизнь боролись с военачальниками и не видели главного: народ от них отошел.
В понедельник 23 октября 999 года караханид Наср вошел в Бухару. Саманидская держава погибла.
Вот на таком фоне, на таких эпохальных событиях прошла юность Ибн Сины, встретился он со своими учителями: Аристотелем и Фараби.
Встретился и с другом — Беруни.
Эпохальные события забылись. О встрече же Ибн Сины и Беруни, о дружбе их сложат еще немало поэм.
Бурханиддин-махдум спешил на доклад к эмиру, пересекая площадь Регистан. Перед Арком толпились поденщики. Их было больше обычного. И что удивило судью, раньше эти пасынки судьбы робко жались друг к другу, и глаза их — плевки унижения — мертво оглядывали мир.
Теперь же глаза, словно молодые орлы, когтили совесть достоинством несчастья. Злой разбуженный улей вместо прежних больших грязных птиц с завязанными крыльями, которых можно было взят, как кур, и за ноги, головою вниз, тащить домой. Так вот кто заполняет площадь Регистан во время суда! Вот почему все так трудно идет!
И Али ведь из них!
В длинном крытом коридоре, ведущем от ворот Арка к внутренним постройкам, толпились русские офицеры с яркими, начищенными счастьем лицами. Счастье пришло из маленькой комнатки, что напротив коронационного зала. Оттуда выскочил, окутанный щебетом телеграфных аппаратов, Миллер и побежал на крыльях удачи к эмиру, расправляя на ходу синий листок телеграммы. У эмира уже сидели англичанин — майор Бейли, русский генерал и афганский консул. Обсуждали новость: поляки только что взяли Киев. Телеграмма, принесенная Миллером, подтвердила это и говорила еще о том, что главная лондонская газета торжественно объявила миру о факте нападения Польши на Россию, как о долгожданной справедливости. Эмир счастливыми задумчивыми глазами смотрел вовнутрь себя, и никто не решался нарушить это его единение с радостью. Только к вечеру Бурханиддин-махдум был принят и доложил, что несколько русских офицеров просят раз и решения присутствовать на суде.
— Пусть, — подумав, решил эмир. — Но чтоб никаких фотоаппаратов. И дать нашего толмача.
Пятясь к двери, судья заметил на ковре, рядом с эмиром, русскую книгу с втиснутым в нее маленьким портретом Николая и обсыпанных бриллиантами, — личный подарок императора Алим-хану. На обложке два слова, которые знали все чиновники, с тех пор, как русские в 1808 году покорили Бухару: «война» и «мир». Но почему-то около этих слов была нарисована барышня в бальном платье, танцующая с офицером…