— Слушаю я вас три месяца и диву даюсь— продолжает Али, — как мог Ум разбить Ум? Ведь Газзали равен Ибн Сине по уму. И Омару Хайяму равен. Любого философа запросто на лопатки положит. Все реки философии прошел! И к Омару Хайяму неспроста заявился! И кафедру богословскую в Багдаде неспроста оставил, неспроста мечеть в Дамаске, два года подметал. Не сумасшедший же он в самом деле? Философ в нем проснулся! Вот в чем секрет. Настоящий философ! Ибн Сина он! Да! Настоящий Ибн Сина. Вот что я понял, слушая тут всех вас. Только НОЧЬЮ он жил, Газзали, а Ибн Сина — ДНЕМ. Пусть несолнечным был уже день, но все-таки хоть какой-то день. Омару Хайяму же и Газзали досталась ночь. Представьте, Закрыли в доме окна и двери, полная тьма, и сказали людям: «Ходят среди вас человек с ножом». Как в таком доме жить? Вот и боятся все друг друга. Ходят осторожно…
Не открылись тогда друг другу Омар Хайям и Газзали по этой причине. Душу свою израненную принес Омару Хайяму Газзали, а не вопрос о какой-то там полярной сфере. Потому в хадж он пошел, что душа у него болела.
А почему болела душа? Потому что маску он на своем лице носил. И захотел снять маску — святостью хаджа снять, чтобы засветилось снова его лицо… Вот по чему, вернувшись из хаджа, дома жил, никуда не выходя: света ждал. А в миру первый луч нового его света появись он На лице, тут бы И погас. В миру ведь надо опять лгать, опять маску надевать… И дома потому только с детьми общался. Горе же Газзали в том, что маска не отдиралась… Потому и к Омару Хайяму пошел. Если б Омар Хайям понял его тогда! Понял бы, что не за разъяснением полярной части неба пришел Газзали, а за улыбкой, доверием, искренностью! И открылось бы тогда истинное лицо Газзали. Снова бы появился на нем свет, данный ему природой. И стали бы они друзьями. Но… ходит в темноте человек с ножом и, может, кто в дружбе клянется, тот и держит в руке нож.
Я не знаю философии Омара Хайяма, все эти постулаты, доказательства алгебры и алмукабалы. Я темный крестьянин. Но… противоположное познается противоположным. Вы же сами говорили. Да и мы, простой народ, с детства это знаем. Летом тепло не понимаем, а зимою, когда ноги голые в башмаках рваных иззябнут и к печке их подвинешь, тогда только до косточек и пробирает тебя это понятие тепла, в мозг холодом записывается. Так и со мною случилось. Чтобы мне себя самого узнать, сотворили меня неграмотным крестьянином. И огонь после пожара в золе отдыхает… Омар Хайям и Газзали — горы, недоступные для меня. Не осилить мне никогда их философии. Но я знаю стихи Хайяма и вижу: Хайям и Газзали — две ладони одного человека, два глаза одного лица, одно сердце, одна голова. Равные они. Значит, все, что писал Омар Хайям в философских книжках, отвечая на вопросы судей-имамов, — маска. Как у Газзали. Только у Омара Хайяма маска снималась, и тогда он пил вино и писал стихи.
— Доказательство! — крикнул потрясенный Даниель-ходжа.
— Доказательство? Слушайте! Вот рубаи Омара Хайяма:
В состоянии шока молчала толпа. Али говорил!!! Да как говорил… Нет, Ибн Сина это говорил…
— А я вам другое стихотворение Хайяма прочту, — поднялся Бурханиддин-махдум, дрожа от волнения… — Не стихи, а укус скорпиона.
Вы и не до такого доведете! — угрюмо проговорил Али.
снова читает Бурханиддин, Громко и отчетливо, словно кидает в Омара Хайяма ножи. —
Толпа зашумела.
— Пусть Али говорит!
— Дайте ему слово!
— Пусть обвиняемый говорит!
— Али! Али!
— Я все сказал, — устало проговорил крестьянин и сел. Долго стояла на площади тишина. И вдруг отделился от толпы старик, подошел к Али, развязал пояс, положил перед ним лепешку и сказал:
— Поешь, сынок…
И народ облегченно вздохнул, а Бурханиддин сказал себе, холодея: «Все. Я проиграл…»
Майманди вошел Махмуду с красной розой в чалме.
