Можно ля представить человека, в котором совмещалась бы такая смесь и пестрота убеждений, противоположных склонностей и направлений, высоких доблестей и низменных страстей, мучительных сомнений и колебаний?!» Короче говоря, — подвел итог Бурханиддин, — Омар Хай-ям — оборотень, в стал он таким из-за Ибн Сины, ибо первоначальная его душа была чиста, но, начитавшись Ву Али, он стал учеником дьявола. Имам и судья Фарса Насави послал даже Хайяму однажды отцовское предупреждение в форме письма с вопросами: «Скажи мне свое мнение но поводу мудрости творца в сотворении мира, в особенности человека, и об обязанности людей молиться». Каждое слово в письме — гвоздь в сердце Омара Хай-яма. Омар Хайям понял это и растерялся. «Я не ожидал, что мне зададут такие вопросы, — думал он, отодвинув в сторону кубок вина, — в них содержится столь сильное сомнение но мне…» И ответил на письмо трактатом «О бытии и долженствовании»…
— А кто он такой, этот Насави? — спросили в Толпе.
— Известно, что любил — боготворил, можно сказать, Ибн Сину, — сказал судья Даниель-ходжа.
— Тогда, может, Насави хотел напомнить Омару Хайяму о маскировке и даже предложил один из способов ее — трактат, который как маска спас бы общественное мнение о нем? — сказали студенты. — Видно, стал он уже магнитом, притягивающим к себе беды.
— Вы правы, — проговорил Бурханиддин. — Омар Хайям понял намек, написал трактат, который принес ему славу среди богословов, но было уже поздно. «Когда его современники очернили веру его, — пишет Кифти, — и вывели наружу те тайны, которые он скрывал, он… схватил легонько поводья своего языка И Пера И совершил хадж по причине боязни, а не богобоязни, и обнаружил тайны Из тайн нечистых».
Да, накинув на себя плащ из лоскутьев с неровным нижним краем, — таким видит его Али, — подвязавшись веревкой, повесив из грудь мешочек и Кораном, пошел Омар Хайям пешком Мекку, неся в душе Ибн Сину. «Я был свидетелем гибели ученых, — говорит он Учителю— Ибн Сине, — от которых осталась малочисленная, но многострадальная кучка людей. Суровость судьбы в мое время препятствует им всецело отдаться совершенствованию и углублению своей натуры». Это прочитает потом Улугбек, родившийся через 283 годе после Омара Хайяма, в предисловии к его «Книге о доказательствах алгебры и алмукабалы» и будет долго слышать их и своей душе, как слышит сейчас Омар, Хайям слова, оставленные для него Ибн Синой в предисловии к «Книге спасения»! «В конце я должен изложить науку… о нравственности, добродетели, какие только можно достичь в этом море мук…»
Море мук…
И Беруни в «Индии» оставил для Омара Хайяма кусок своей горести: «Не страшитесь силы царей, говоря перед ними правду, — ведь они властны только над нашим телом, а над душами вашими у них нет власти». Это слова Иисуса Христа. Слова, которые так любил говорить Масихи. Значит, как тосковал старый Беруни в плену о прежних своих друзьях, один из которых у мер, а другой потерялся в «море мук», как был одинок, если и друзьях у него были только воспоминания я Истина. Вот он и пишет дальше: «Этими словами Христос повелевает проявлять истинное мужество. Не то моральное качество, которое толпа принимает за мужество, видя стремление идти в бой и дерзкую готовность броситься навстречу гибели, — оно есть только одна из разновидностей его. Мужество Же, возвышающееся над всеми другими его разновидностями, заключается в презрении к смерти, все равно, выражается ли оно в речи или в действии…»
— слагаются в душе Омара Хайяма, стиснутой одиночеством и горем, стихи.
И вспомнил Али, как сам читал стихи Омара Хайяма той злополучной ночью.
В них горечь Ибн Сины, Беруни, Улугбека, который с ножом в спине, Таухиди, который сжег свои книги перед смертью, и самого Омара Хайяма, который улыбался, будучи придавленные огромной плитой — тяжелым, черным своим временем.
И вот Омар Хайям а Мекке, в белом одеянии ихрам[155]— идет в огромной массе паломников и кричит со всеми, и поднимая руки:
— Лаббайка, аллахумма! Лаббайк! (Вот я перед тобой, господи!)
А душа его говорит:
Вот я перед тобой. Истина!..
Проходит Омар Хайям со всеми долину Мина, поднимается на гору Арафат, где Авраам занес когда-то нож над своим сыном Исааком[156], чтобы принести его в жертву богу но его требованию.
«Я жизнь тебе свою жертвую, Истина!» — говорит и Омар Хайям в душе.
