– Пусть миры оплакивают их собратья, я же, пылинка в солнечных лучах, буду проливать слезы по другой пылинке, ведь любовь – не вода и не огонь, не воздух и не земля, и потому весь мир не может вместить любви больше, чем ничтожная пылинка; а любил я ту, что упокоилась здесь.
– Неужели твои слезы пробудят ее к жизни? И есть ли на свете человек, который, воскресив дорогого умершего, вскоре не заставил бы его произнести: «Зачем оплакивал ты меня?»
– Ступай прочь! Кто бы ты ни был, любовь тебе неведома. О, если бы слезы мои растопили ее тяжкий земляной покров, если бы стоны и сетованья мои вновь пробудили ее к жизни! Она не пожелала бы вернуться в безмолвие могилы.
– О безумец! Неужели не содрогнешься ты при виде восставшей из гроба? Неужели ты все тот же, коего оставила она? Неужели время не запечатлело на лице твоем следов, не осыпало кудри твои сединой и ты избег его власти, подобно покойной? Неужели твоя любовь к ней не обратится в ненависть, если восстанет она из гроба?
– Этого не может быть! Скорее звезды низвергнутся с небосклона, а луна затмит солнце, чем моя любовь к ней обратится в ненависть! Если бы она восстала из могилы! Если бы я вновь смог прижать ее к груди своей! Мы бы тотчас забыли, что смерть и время разлучали нас!
– Безумие! Все это безумие, порожденное волнением крови и подобное тому, что вызывается винными парами! Я не хочу ввести тебя во искушение и вернуть тебе ее; ведь ты вскоре почувствуешь всю правоту моих слов.
– Вернуть мне ее? – вскричал Вальтер и бросился к ногам волшебника. – О, если ты в силах сделать это, если в груди твоей бьется сердце, внемли моим мольбам, растрогайся моими горючими слезами; возврати мне мою единственную земную любовь, свет очей моих: ты благословишь дело рук своих и признаешь, что совершил добро!
– Добро? – переспросил волшебник почти насмешливо. – Для меня нет разницы между добром и злом, ведь я признаю один закон – собственную волю; зло известно только нам, ибо вы вечно стремитесь к тому, что вам вовсе не надобно. Я могу вновь подарить ее тебе; но вопроси собственную душу: не раскаешься ли ты в этом, – и подумай, сколь неизмерима та пропасть, что отделяет жизнь от смерти, а ведь мое могущество хотя и способно перекинуть мост через эту бездну, но отнюдь не в силах устранить.
Вальтер хотел было заговорить и приступить к волшебнику с новыми мольбами, но тот прервал его:
– Довольно! Одумайся! Приходи завтра в полночь, но предупреждаю тебя: лучше не буди мертвецов.
С этими словами он исчез во мраке ночи. Опьяненный новой надеждой, Вальтер не мог уснуть на своем ложе; неистощимая фантазия рисовала перед его мысленным взором один прелестный образ за другим, одну картину упоительного будущего за другой, и увлажнившимися от счастливых слез глазами он следил за вереницей чудесных видений, быстро сменявшихся еще более чудесными. Весь день рыскал он по лесам, дабы ни одно воспоминание о недавнем прошлом не омрачило блаженную надежду вскоре увидеть ее, заключить ее в свои объятия, белым днем ловить ее взгляд, а во мраке ночи приникать к ее груди, и, так как эта мысль овладела всем его существом, мог ли он хоть на секунду усомниться в правильности своего выбора и прислушаться к предостережению вещего старца?
Едва только воссиявший на востоке Скорпион возвестил ему приближение полночи, он бросился на кладбище. Волшебник уже ждал его возле могилы Брунгильды.
– Ты все обдумал? – вопросил он Вальтера.
– О, верни мне прекрасную! – воскликнул Вальтер в пылу страсти. – Не медли, соверши благодеяние! Что, если я умру сей ночью, не увидев ее снова?!
– Что ж, – молвил старец, – подумай и возвращайся завтра в полночь; но предупреждаю тебя: не буди мертвецов.
В отчаянном нетерпении хотел было Вальтер броситься к ногам волшебника и умолить исполнить заветное желание, совершенно его измучившее, но тот уже скрылся из виду. До самого утра пролежал он, распростертый на могиле своей желанной, оглашая кладбище жалобами, еще более неистовыми и безудержными, чем обычно; днем, который показался ему бесконечным, он не находил себе места, бесцельно блуждал, погруженный в себя, словно преступник, только что совершивший свое первое кровавое деяние и терзаемый тяжкими сомнениями; а вечером звезды вновь застали его возле склепа. В полночь явился волшебник.
– Ты все обдумал? – вопросил он, как и за день до того.
– Что мне обдумывать? – бросился Вальтер ему навстречу. – Я ничего не хочу обдумывать, верни мне мою возлюбленную, я требую! Если же ты надо мной насмехаешься, то ступай прочь, пока я не покусился на жизнь твою!
– Еще раз предупреждаю тебя, – невозмутимо откликнулся старец, – не буди мертвецов.
– Не в холодной могиле должна она лежать, а на моей пылающей груди, в моих страстных объятиях!
– Одумайся! Ты не сможешь расстаться с нею до самой смерти, хотя бы душою твоею и овладели ненависть и отвращение! Есть лишь одно – ужасное – средство…
– Глупец, глупец, – перебил его Вальтер. – Неужели я возненавижу то, что люблю всем сердцем? Как преисполнюсь я отвращения к тому, к чему стремлюсь всеми фибрами души?
