Так они и поступили; немногочисленные обитатели замка ничего не знали о возвращении Брунгильды, кроме старого слуги, что приносил им яства и питье. Семь дней провели они при свете свечей; еще семь дней с высоких сводчатых окон совлекали занавеси только в предрассветных или вечерних сумерках, когда лишь слабо поблескивали горные вершины, но в долинах еще не рассеялась или уже царила тьма. Вальтер почти не покидал Брунгильду: загадочное волшебство приковывало его к возлюбленной, даже трепет, охватывавший его рядом с нею и не позволявший ему к ней прикоснуться, был сопряжен для него с тайным наслаждением, подобно тому восторгу, что овладевает нами, когда слуха нашего достигают священные песнопения, мощным потоком низвергающиеся с заоблачных высот горного храма: Вальтер желал уже не избавиться от этого чувства, а вновь и вновь ощущать его. Прежде, разлученный с Брунгильдой, он часто думал о ней, но в этих снах наяву она никогда не представала ему столь притягательной, столь прекрасной, столь великолепной, сколь теперь. Никогда еще голос ее не звучал столь нежно, никогда еще речь ее не была исполнена такой страсти, как теперь, когда она говорила с ним о прошлом. Ее сладостные словеса, подобно легкокрылым ангелам, словно уносили его в волшебную страну. Она неизменно вспоминала дни их первой юношеской любви, блаженные часы, что провели они, наслаждаясь обществом друг друга, и неизменно изображала их в своих речах столь ослепительно, столь живо, столь сладострастно, что Вальтер часто сомневался, действительно ли пережил с нею все это, действительно ли вкусил с нею небывалое упоение и действительно ли такое счастие выпало ему на долю. Восторженно рисуя перед его мысленным взором прошлое, она никогда не упускала случая упомянуть, что их ожидает еще более прекрасное, еще более пленительное будущее. Так опьяняла она обещаниями блаженства Вальтера, с радостью повиновавшегося ей во всем, так убаюкивала его, навевая сладостные мечты о грядущем, и потому он совершенно позабыл о последних годах их прошлой совместной жизни, когда она немало досаждала ему своей чрезмерной властностью и железной рукой управляла и им, своим супругом, и всеми домочадцами. Но даже если бы и пришли ему на ум их нерадостные совместные дни, неужели тягостные воспоминания смогли бы пробудить его от нынешнего счастливого сна? Неужели не оставила она все прежние свои земные слабости в могиле? Неужели не сделалась она приветливой, словно весеннее утро, и мягкой, словно осенний вечер? Неужели не исцелил и не облагородил все ее существо долгий гробовой сон, когда ни страсть, ни грех не смели и приблизиться к ней? Да и речи ее ныне совершенно изменились: о земном она говорила, лишь рисуя картины их любви; в остальном же делилась с ним исключительно помышлениями о возвышенном, о духовном, о вечном, то предрекая нераздельный союз их душ, то толкуя знаки судьбы. Словно песнь пророка, лились из уст ее слова надежды и успокоения.
Так прошло дважды по семь дней. Впервые Вальтер вновь узрел свою обожаемую возлюбленную в ярком свете майского солнца. Все следы пребывания в могиле совершенно исчезли, бледность ее ланит сменилась легким румянцем, а едва заметный запах тления – прелестным, околдовывающим сладким ароматом фиалок, единственным напоминанием о ее смертном сне. Вальтер более не ощущал страха и трепета, узрев ее в приветном свете дня; только теперь узнал он в ней прежнюю возлюбленную, утраченную и вновь обретенную, и, как прежде воспылав к ней земной любовью, возжелал заключить ее в объятия. Однако она отстранилась.
– Еще рано, любимый, – молвила она, – надобно дождаться полнолуния.
В третий раз пришлось Вальтеру еще семь дней терзаться томительным ожиданием, а утром, после той ночи, когда луна совлекла с себя земную тень, Вальтер, пробудившись от непривычно глубокого сна, увидел рядом с собою на ложе Брунгильду: она сама обвила его руками, сама прижала его главу к своей бурно вздымавшейся груди.
– Настало полнолуние, – прошептала она пробуждавшемуся от сна Вальтеру, и от ее пламенного поцелуя стон блаженства замер у него на устах.
С неистовой силой, словно стремясь навеки слиться с нею, он обнял возлюбленную, над прелестью которой оказалось не властно само время. Они принялись осыпать друг друга огненными лобзаниями, заглушая вырывавшиеся у них вздохи страсти; громко возвещая друг другу блаженство, сердца их забились в такт. Но когда Вальтер возжелал предаться с возлюбленной еще более страстным ласкам, она оттолкнула нетерпеливого и восстала с ложа.
– Не должно поступать так, любимый, – произнесла она. – Неужели я, познавшая и время, и вечность, очистившаяся в горниле смерти, неужели я, возрожденная, должна сделаться твоей наложницей, тогда как имя твоей законной супруги будет носить обычная дочь земли, не удостоившаяся просветления? Не бывать этому! Лишь в твоем роскошном дворце, на золоченом ложе, на этом троне, где некогда царила я полновластно, сбудутся все твои желания… да и мои тоже, – добавила она с пламенным поцелуем и исчезла.
