Мне непросто описать Гэбриела; в нем чувствовалось что-то странное и сверхчеловеческое (или, вернее сказать, нечеловеческое), нечто среднее между животным и божественным. Греческая фантазия о фавне, вероятно, могла бы послужить иллюстрацией к моему рассказу, но и это сравнение не вполне точно. У него были большие беспокойные глаза, похожие на глаза серны, и вечно спутанные волосы – в этом он походил на меня; более того, нас обоих отличала некая врожденная диковатость – и объяснялась она тем, что в жилах нашей матери, как я узнала впоследствии, текла цыганская кровь. Я росла весьма вольнолюбивым ребенком, но куда вольнолюбивее меня был Гэбриел. Ничто не могло заставить его носить чулки и ботинки – разве что по воскресеньям, когда он также позволял расчесать ему волосы, доверяя это лишь мне одной. Как описать мне изящество этого прелестного рта, изогнутого в виде «en arc d’amour»[9] и всегда вызывавшего в моей памяти строки псалма: «Благодать излилась из уст Твоих; посему благословил Тебя Бог на веки»! Эти уста, казалось, источали само дыхание жизни! А это прекрасное, стройное, гибкое, полное жизни тело!
Он бегал быстрее оленя, прыгал, как белка, по ветвям под самыми верхушками деревьев; он казался олицетворением жизненной энергии. Мадемуазель Воннерт редко удавалось заставить его учить уроки, но, если это случалось, он схватывал все буквально на лету. Он умел играть на всевозможных инструментах, при этом скрипку во время музицирования держал как угодно, только не так, как принято; и сам мастерил для себя инструменты из тростника и даже из веток. Мадемуазель Воннерт предпринимала тщетные попытки научить его играть на фортепьяно. Думаю, он был, что называется, избалован, пусть и в поверхностном смысле слова. Отец потакал любой его прихоти.
Одной из странностей, отличавших Гэбриела с раннего детства, был ужас, который он испытывал при виде мяса. Ничто на свете не могло заставить его отведать мясное блюдо. Другой в высшей степени необыкновенной чертой его личности была та поразительная власть, какую он имел над нашими меньшими братьями. Любая живность, казалось, льнула к нему сама собой. Птицы с готовностью садились ему на плечи. Порою мы с мадемуазель Воннерт теряли его в лесу, когда он внезапно срывался с места, и затем находили тихо напевавшим или насвистывавшим себе под нос в окружении всевозможных лесных обитателей – ежей, лисят, зайцев, сурков и белок. Нередко он приносил этих зверьков домой и требовал, чтобы их оставили в замке. Этот странный зверинец вселял ужас в сердце бедной мадемуазель. В качестве жилища Гэбриел избрал себе маленькую комнату на вершине одной из башен, куда, однако, попадал не по лестнице, а через окно, до которого добирался по ветвям высоченного каштана. Но несмотря на все это, он еженедельно прислуживал во время воскресных месс в приходской церкви, аккуратно причесанный и облаченный в белый стихарь и алую сутану. В такие моменты мой брат выглядел на удивление скромным и кротким, в нем пробуждалась божественная сторона его натуры. Каким экстатическим восторгом светились тогда его прекрасные глаза!
До сих пор я ничего еще не поведала о вампире. Позвольте же мне наконец приступить к рассказу. Однажды мой отец отправился по делам в расположенный неподалеку город. Такое нередко случалось и прежде, но на сей раз он вернулся в сопровождении гостя. По его словам, этот джентльмен опоздал на поезд – из-за того, что другой состав прибыл на нашу станцию, которая была узловой, с задержкой, – и, поскольку поезда в наших краях ходили нечасто, оказался перед перспективой провести ночь на вокзале. Он разговорился с моим отцом еще в том самом запаздывавшем поезде, который следовал из города, и потому охотно принял предложение переночевать у нас. Разумеется, ведь мы, жители тех глухих мест, отличались почти патриархальным гостеприимством.
Гость назвался графом Вардалеком – фамилия была венгерская. При этом он довольно сносно изъяснялся по-немецки – не с монотонным выговором венгров, но, если угодно, скорее с легкими славянскими модуляциями. Голос его звучал до странности мягко и вкрадчиво. Вскоре выяснилось, что он говорит еще и по-польски, а мадемуазель Воннерт засвидетельствовала его отменный французский. Поистине, он, казалось, владел всеми языками на свете. Но позвольте мне описать мои первые впечатления. Он был довольно высок, длинные светлые вьющиеся волосы подчеркивали некоторую женственность его гладкого лица. В его фигуре сквозило нечто змеиное – затруднюсь сказать, что именно. У него были длинные узкие холеные руки, утонченные черты лица, несколько продолговатый, с горбинкой, нос, изящный рот и располагающая улыбка, с которой никак не вязалось выражение глубокой печали, читавшееся в его взоре. Когда он прибыл, глаза его – как, впрочем, и во всякое другое время – были полузакрыты и мне не удалось рассмотреть, какого они цвета. Граф выглядел усталым, чтобы не сказать разбитым, и я терялась в догадках насчет его возраста.
