Покуда Вардалек отсутствовал, Гэбриел постоянно спрашивал и говорил о нем. И в эти же периоды мальчик как будто вновь обретал былую жизненную силу. В свою очередь Вардалек, возвращаясь, всегда выглядел много старше, бледнее и изнуреннее, чем перед отъездом. Гэбриел опрометью выбегал навстречу графу и целовал его в губы. При этом по телу гостя пробегала легкая дрожь, и очень скоро он представал перед нами в своем прежнем моложавом виде.
Так продолжалось некоторое время. Отец теперь не желал и слышать об окончательном отъезде Вардалека. Граф сделался одним из наших домочадцев. Я, равно как и мадемуазель Воннерт, не могла не заметить той перемены, которая случилась с Гэбриелом. Отец же, казалось, был совершенно слеп к происходящему.
Однажды поздно вечером я спустилась по лестнице в гостиную за какой-то забытой вещью. Поднимаясь обратно, я прошла мимо комнаты Вардалека. Он играл на фортепьяно, специально установленном там для него, играл один из ноктюрнов Шопена, и притом играл превосходно. Я остановилась и, заслушавшись, прислонилась к перилам.
Вдруг в темноте лестницы появилось нечто белое. В наших краях верили в привидения, и я вцепилась в перила, парализованная страхом. Каково же было мое изумление, когда я увидела Гэбриела, медленно сходившего по ступенькам, с остановившимся, словно у лунатика, взглядом! Это зрелище ужаснуло меня даже больше, чем напугал бы призрак. Могла ли я доверять своему зрению? Мог ли это быть Гэбриел?
Я была не в силах пошевелиться. Гэбриел, облаченный в длинную белую ночную рубашку, проследовал вниз по лестнице и отворил дверь, оставив ее открытой. Вардалек, все еще продолжая играть, заговорил.
– Nie umiem wyrazic jak ciechie kocham[11], – произнес он по-польски. – Мой милый, я с радостью пощадил бы тебя; но твоя жизнь – моя жизнь, и я должен жить – я, который предпочел бы умереть. Неужели Господь не проявит ко мне хоть
Гэбриел по-прежнему стоял неподвижно, все с тем же застывшим, отсутствующим выражением лица. Было очевидно, что он пребывает в состоянии лунатического сна. Вардалек продолжал играть, затем издал стон, исполненный неистовой муки, а потом сказал очень мягко: «Теперь ступай, Гэбриел; этого достаточно». И Гэбриел покинул комнату и поднялся по лестнице – той же замедленной поступью и с тем же бессмысленным взглядом. Вардалек ударил по клавишам, и, хотя играл он не очень громко, казалось, что струны фортепьяно вот-вот лопнут. Вам никогда не доводилось слышать такой странной и душераздирающей музыки!
Знаю лишь, что наутро мадемуазель Воннерт нашла меня без сознания у подножия лестницы. Было ли все мной увиденное сном? Ныне я уверена, что нет. А тогда меня одолевали сомнения, и я никому ничего не сказала. Да и что, в самом деле, я могла сказать?
Что ж, доскажу вкратце свою историю. У Гэбриела, отродясь ничем не болевшего, мало-помалу развился загадочный недуг, и доктор, за которым мы послали в Грац, так и не смог найти ему объяснение. Постепенное истощение, констатировал он, при полном отсутствии каких-либо органических нарушений. Что это могло значить?
Отец в конце концов осознал, что Гэбриел болен, и пребывал в ужасной тревоге. Волосы его утратили последние темные пряди и сделались совершенно седыми. Мы призвали докторов из Вены. Результат остался тем же.
Гэбриел по большей части был без сознания, а когда приходил в себя, то узнавал только Вардалека, который неотлучно сидел возле его постели, присматривая за ним с предельной нежностью.
Однажды, когда я находилась у себя в комнате, до меня внезапно донесся крик Вардалека, повторявшего почти отчаянно: «Пошлите за священником, немедля, немедля! Уже почти что поздно!»
Гэбриел судорожно простер руки и обнял Вардалека за шею. Это было единственное движение, которое он сделал за последнее время. Вардалек склонился к больному и поцеловал его в губы. Я кинулась вниз; послали за священником. Когда я вернулась, Вардалека в комнате не было. Священник совершил обряд соборования. Думаю, к тому моменту Гэбриел был уже мертв, хотя тогда мы не были в этом уверены.
Вардалек исчез бесследно; поиски его не дали никаких результатов, и с тех пор я ничего о нем не слышала.
Мой отец, разом постаревший и согнувшийся от горя, умер спустя совсем недолгое время. С его кончиной я стала единственной владелицей состояния Вронских. Теперь я старуха, над чьей затеей – открыть в память о брате приют для домашних животных – люди обычно посмеиваются… и… они, как правило, не верят в вампиров!
