Внезапно в комнату ворвался Гэбриел; за его волосы уцепилась желтая бабочка. В руках он держал бельчонка и, разумеется, как обычно, был бос. Незнакомец взглянул на него, и тут я увидела его глаза. Они были зелеными и, казалось, расширялись, увеличиваясь в размерах. Гэбриел застыл на месте с испуганным видом, точно птица, зачарованная взглядом змеи. Но тем не менее он протянул гостю руку. Вардалек пожал ее, пощупав указательным пальцем – не знаю, почему я обратила внимание на эту мелочь – пульс на запястье мальчика. Неожиданно Гэбриел кинулся прочь из комнаты и устремился наверх в свою башню – на сей раз воспользовавшись лестницей, а не деревом. Я ужаснулась тому, что́ граф мог о нем подумать. К великому моему облегчению, брат вскоре вернулся – в воскресном бархатном костюмчике, чулках и ботинках. Я причесала ему волосы и привела его одежду в более опрятный вид.
Когда гость спустился к ужину, облик его несколько изменился: теперь он выглядел гораздо более молодым. Редко встречаются мужчины со столь упругой нежно-розовой кожей. При первом появлении графа я была поражена необыкновенной бледностью его лица.
За ужином он очаровал всех нас, в особенности отца. Казалось, он досконально разбирается во всем, чем увлекался хозяин дома. Когда отец заговорил о своем военном прошлом, граф поведал о юном барабанщике, раненном в бою. Глаза его при этом опять расширились и на этот раз приобрели чрезвычайно неприятное выражение – тусклое и безжизненное и вместе с тем исполненное какого-то жутковатого возбуждения. Впрочем, секунду спустя этот эффект пропал.
Главным предметом беседы мужчин были некоторые любопытные мистические книги, недавно приобретенные отцом и не вполне доступные его пониманию, но, по-видимому, совершенно внятные Вардалеку. Во время десерта отец спросил графа, торопится ли он достичь цели своего путешествия; если же нет, почему бы ему не погостить у нас какое-то время – хотя мы и живем в глуши, он мог бы обнаружить в отцовской библиотеке немало интересного.
– Я не тороплюсь, – ответил гость, – и у меня нет никакой особой причины вообще ехать в те места; и я буду очень рад, если смогу помочь вам разобраться с этими книгами. – Затем он добавил с горькой, очень горькой усмешкой: – Я, знаете ли, космополит, скитающийся по белому свету.
После ужина отец поинтересовался у графа, играет ли тот на фортепьяно.
– Да, немного, – отвечал гость и уселся за инструмент. Затем он заиграл венгерский чардаш – неистовый, восторженный, прекрасный.
Это была музыка, которая сводит людей с ума. Он все играл и играл в той же надрывной манере.
Гэбриел застыл как вкопанный возле фортепьяно, взгляд его расширившихся глаз был неподвижен, по телу пробегала дрожь. Наконец, когда зазвучала мелодия, которую за отсутствием лучшего определения можно назвать relâche[10], то есть момент в чардаше, когда исходная обманчиво-неторопливая тема вступает снова, он очень медленно произнес:
– Да, думаю, я смог бы это сыграть.
Затем он быстро принес свою скрипку и самодельный ксилофон и, поочередно меняя инструменты, весьма точно исполнил ту же мелодию.
Вардалек взглянул на него и с глубокой печалью в голосе проговорил:
– Бедное дитя! У тебя музыкальная душа.
Я никак не могла понять, почему он как будто соболезнует Гэбриелу, вместо того чтобы поздравить его с этим несомненным проявлением необыкновенного таланта.
Гэбриел был так же робок, как те дикие животные, которых он приручал. Прежде он всегда чурался незнакомых людей; если в доме случайно оказывался посторонний, брат обычно прятался в своей комнате наверху башни, и я была вынуждена приносить туда еду для него. Можете представить себе мое удивление, когда утром следующего дня я увидела Гэбриела в парке с Вардалеком – они прогуливались, держась за руки и оживленно беседуя, и брат показывал графу коллекцию своих принесенных из леса питомцев, для которых нам пришлось обустроить настоящий зоологический сад. Казалось, он находится всецело под властью Вардалека. Несмотря на наше благорасположение к гостю, чему особенно способствовало его доброе отношение к Гэбриелу, одно обстоятельство не могло не вызывать удивления: мальчик постепенно как будто терял – хотя на первый взгляд незаметно для всех, кроме меня, подмечавшей все, что с ним происходит, – присущие ему здоровье и жизнелюбие. Он пока что не выглядел бледным, но в его движениях появилась какая-то вялость, которой у него никогда не наблюдалось прежде.
Мой отец все сильнее и сильнее привязывался к графу Вардалеку. Тот помогал ему в его изысканиях, и вскоре отцу стало нелегко мириться с периодическими отъездами графа – в Триест, по его собственным словам. По возвращении гость всегда привозил нам подарки – удивительные восточные драгоценности и ткани.
Я знала, что через Триест лежат пути множества самых разных людей, в том числе жителей Востока. И тем не менее подарки графа были столь странными и столь великолепными, что даже тогда я понимала: они не могли быть приобретены в Триесте, запомнившемся мне главным образом лавками, где торговали галстуками.
