— Вы же меня узнали, — утвердительно отметил Эдвард. — И Ноа так на вас отреагировала… А она, между прочим, цыганка, судьбу видит… Думаю, нам найдется, о чем поговорить.
Чунта пригласил троицу в экспедиционный лагерь — приехавшие ученые жили в добротных, хотя и небольших, деревянных домиках. И, грея замёрзшие руки и ноги у печи на кухне, Элрики, Ноа и Чунта разговаривали.
Тибетец решил не открывать всех карт. Эти двое не представлялись ему врагами, но он почти кожей ощущал — время не пришло. Какое такое время и почему не пришло, он сказать, разумеется, не мог даже самому себе. Поэтому он рассказал о том, как его брат изучал медицину сначала в родном Тибете, а после — в Европе, о том, как брат погиб, а записи остались, и вот он долгие двадцать лет занимается изучением наследия своего Норбу, а там — такой кладезь…
Рассказ заинтересовал Элриков. Они, в свою очередь, ответили откровенностью на откровенность, рассказав о бомбе, Вратах, провалившемся плане Отца по захвату Аместриса и готовящемся сейчас. О последнем те жалкие крохи информации, которыми владели, однако этого тоже оказалось отнюдь не мало.
И только Ноа смотрела недоверчиво и испуганно. Она не говорила ничего, всё больше слушала, но очень скоро уверилась в том, что седой тибетец не договаривает чего-то важного. И никак не могла понять: то ли обижает её то, что этот человек со шрамом столь неблагодарно ответил на откровенность братьев, а в особенности, Эда, то ли ей самой интересно, что же произошло с ним? Как вышло так, что в его памяти запечатлелись оба мира?
Под покровом ночи Ноа неслышной тенью проскользнула на кухню. На неширокой лавке в спальном мешке с выражением спокойствия и безмятежности спал их новый знакомец. Ноа было подумала сделать, как раньше с Эдвардом, но отчего-то засмущалась. Ей показалось, что она не вправе — и так, пожимая руку этому мужчине, она подсмотрела в его жизнь, тогда как ей не давали на это разрешения.
— Херр Нгоэнг… — тихо позвала она, надеясь, что он спит достаточно чутко и ей не придётся касаться его, чтобы разбудить.
— Да? — он открыл глаза и, слегка расстегнув молнию на спальном мешке, резко присел, обнял себя за колени и вопросительно посмотрел на ночную гостью.
— Простите, что тревожу… — она смешалась.
Зачем она вообще решила его разбудить? Теперь этот поступок казался ей чересчур глупым и импульсивным. Что она скажет? Что она подсмотрела в его сознание, и ей интересно, что такого произошло с ним в этой жизни?
Чунта смотрел на неё и ощущал, что эта женщина обладает чем-то особенным, уникальным, что, возможно, поможет в его изысканиях. А, может, она просто отчего-то зацепила его аскетическую душу взглядом бездонных глаз?
— Что такое? — мягко поинтересовался Чунта, сдвигаясь и жестом приглашая цыганку сесть.
— Простите, — садясь, тихо проговорила Ноа. — Понимаете… Я… У меня есть семейный дар. Прикоснувшись к человеку, я вижу его воспоминания.
Чунта похолодел.
— И что же вы увидели? — надтреснутым голосом спросил он, неловко проводя рукой по волосам.
— Помните, Эд рассказывал… Про свой мир.
Чунта подобрался. Никому, кроме брата и нескольких врачей, он не рассказывал ничего. Да и последний раз, когда ему доводилось об этом говорить, казался таким далёким…
— Помню.
Повисло неловкое молчание. Ноа стискивала руки, не решаясь продолжить разговор.
— Вы видели этот мир в моих воспоминаниях, — Чунта не спрашивал — знал.
Он выбрался из спальника, поставил чайник и зажёг свечу. Отблески пламени танцевали на лице его ночной собеседницы, очерчивая тени, залёгшие под глазами. Несмотря на всё это, Чунта отметил, что она очень красива.
— Да… — Ноа посмотрела ему в глаза.
— Смотрите, — он улыбнулся и накрыл её ладони своими.
Воспоминания вперемежку со снами хлынули потоком в сознание Ноа. Она поджала губы, глаза наполнились слезами. Сколько же довелось пережить этому странному человеку!
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем цыганка высвободила узкие ладони из его тёплых рук. С души Чунты словно рухнул камень, слетела печать безмолвия, и он горячо, взахлёб принялся рассказывать Ноа о всех своих злоключениях: о травме, после которой он стал видеть сны; о брате, что волей злого рока погиб, оставив настоящее сокровище в своих записях; о снах; о страхах; об умиротворении, что затопило его душу после начала работы над наследием Норбу. Он говорил и говорил, а она слушала и слушала, впитывая всё. Он оказался первым человеком, увидевшим в ней за долгое время не спутницу Элриков, не тень, не багаж, как ехидно называл её голенастый гомункул. А она, в свою очередь — первой, кому Чунта открыл тайну мятущейся души.
На их лицах сначала играли отблески пламени одинокой свечи, а позже — первые нежные лучи восходящего солнца.
