— Тьфу, Глаттони, ты бы хоть руки вытер, — пристыдил толстяка Энви, перехватывая братца за шкирку и тыкая в него полотенцем.
Не без труда удалось гомункулам пристроить Глаттони посудомойкой в столовую подразделения IG Farben: Рейх нетерпимо относился ко всякого рода физическим недостаткам, а диагноз “кретинизм” относился именно к ним. Несколько раз толстяк едва-едва не попадал в поле зрения Менгеле, но судьба оказалась милостива. Сейчас же никому уже не было до него никакого дела: слишком много было иных проблем.
— Вас бомбили, — обеспокоенно проговорила Ласт. — Тебя не ранило?
— Нет, мне не было больно, — толстяк смешно замотал круглой головой. — Но было страшно! Очень страшно! Я звал тебя, звал… — он шумно высморкался в передник.
— Ну, полно, — она по-матерински погладила его по круглой лысине. — Смотри, я тебе вкусного принесла…
Энви вздохнул и принялся вытаскивать из холщового мешка бульонные кости. Толстяк пожирал их целиком — даже в этом мире его зубы были способны перемолоть их в крошево.
После того, как однажды Глаттони принялся объедать трупы не справившихся с тяжёлой работой заключённых, Ласт и Энви спешно запретили ему это делать, объяснив это тем, что в этом мире они могут быть для него ядовитыми, ведь при жизни их кормили всякими отбросами. Истинной же причиной такого запрета стал тот факт, что поймай эсэсовцы кретина-каннибала, никто уже не стал бы с ним церемониться. И тут никакие связи не помогут, итог будет один. А подобный итог означал не только потерю одного из своих, но ещё и раскрытие его аномальной природы, и тут уж оставалось бы только ждать, когда доберутся и до них.
— Скусно, — неразборчиво пробормотал он, хрустя костями. — А почему так мало?
Энви закатил глаза — как Ласт выдерживала этого слабоумного? Но Ласт только тепло-тепло смотрела и мягко поясняла:
— Глаттони, потерпи, скоро будет и еды вдосталь. Сейчас всем тяжело.
— И вам? — толстяк недоверчиво прищурил фиолетовые глаза-бусины.
— И нам, — вздохнула Ласт.
— И Кимбли? — не унимался Глаттони.
— И Кимбли, — грустно кивнула она. — Ему особенно — он же человек.
Глаттони на мгновение застыл, на лице отобразилась задумчивость.
— А почему ты о нём беспокоишься больше, чем обо мне? — как-то обиженно проговорил он.
Энви фыркнул — этот вопрос и его занимал не меньше Глаттони, особенно после последней выходки алхимика. Но Зайдлиц никак не мог определиться: обходить эту тему стороной или почаще доводить сестру расспросами подобного толка.
— Я о нём беспокоюсь ровно столько, сколько нужно, — отрезала Ласт. — Тебе удалось что-нибудь вынюхать?
Как-то раз Глаттони, когда они ходили на встречу с Отцом, устроил истерику, что не пойдёт в то место, где была назначена аудиенция. Он утверждал, что запах места изменился и теперь от него веет опасностью. Никто ничего не заметил, да и сама встреча прошла гладко. Ласт и Энви условились не говорить пока об этом Отцу, молчание Глаттони же было куплено парой лишних костей.
— Нет, — он покачал головой. — Больше ничего и никто так не пахли. И хорошо, уж очень, очень противный запах!
Рас мерил шагами кабинет. Чёртовы шведы оказали какую-то неведомую помощь экспериментальным лекарством нуждавшимся в лечении репатриированным военнопленным. А теперь те из них, что умерли, непонятно отчего не прошли мутацию в Бессмертных. Они попросту остались недвижимыми трупами! С учётом того, что Отец вынудил его передать проклятым фашистам часть сыворотки, часть заводов разбомбили, а оставшиеся едва справлялись с той нагрузкой, что легла на них, потраченная впустую сыворотка оказалась ударом ниже пояса.
Да ещё наглец Энви развёл руками и с препоганой ухмылкой заявил, что, по выражению Кимбли, “хрен вам, а не взрывная сыворотка”, потому как их химический завод разбомбили союзники. Вообще, конечно, Рас многое бы отдал, чтобы при личном разговоре посмотреть на выражение лица Багрового алхимика, который, судя по тому, что донёс Энви, порядочно распоясался при другом режиме.
