Он бы и не обратил на русскую музыку внимания, если бы не отчаянная меломанка Мария Мандель, управляющая женской частью лагерей, с которой они вечерами слушали грампластинки, а то и ходили по баракам, прося заключённых музыкантов поиграть им.
— Да один хрен, — огрызнулся гомункул, продолжая наблюдать за реакциями Кимбли.
— Ничего не один, — между бровей Зольфа пролегла вертикальная борозда. — Одно дело рисковать жизнью под артобстрелом, а другое — прослыть…
Он замялся и скривился от отвращения. Люди не могли жить без слухов, а новая порция таковых о Кимблере и Зайдлице переходила все возможные и невозможные границы. А гомункул только посмеивался и создавал всё новые поводы для пересудов.
— Ладно тебе, — ухмыльнулся Энви, — я, между прочим, тебя раненого на руках из-под пуль выносил. Ты имеешь право на эту, как она там у вас называется… — он закатил глаза, — точно, вспомнил — благодарность! И потом, ты так печёшься об этом плане и об этих Вратах… Неужели Ласт тебе ничего не рассказала?
Рука Зольфа, больно стиснувшая плечо Зайдлица, сжалась ещё сильнее.
— Воркуте, голубки? — осклабившись, крикнул Ганс Метцгер, проходивший мимо и не преминувший высказать своё мнение.
— Иди куда шёл, — огрызнулся Кимбли, не поворачиваясь, — шею не сверни да о камень не споткнись. Падаль, — сквозь зубы добавил он.
— Да я-то пойду, — мстительно пообещал Метцгер. — Только вот ещё начальству сообщу, чем вы тут посередь рабочего дня занимаетесь.
— Сообщите, пожалуйста, — нарочито жалобно заговорил Зайдлиц, в глазах которого плясали черти. — А то я переставил его пробирки, а он мне теперь, невзирая на военные заслуги, трибуналом грозится!
Кимбли ослабил хватку, едва сдерживая смех, но тут же придал лицу невозмутимое выражение:
— Разумеется, хауптштурмфюрер Зайдлиц, такая халатность недопустима. И чтобы объяснительная через двадцать минут лежала на моем столе!
Он отпустил Энви и зашагал прочь. Ганс тяжело вздохнул, плюнул и ушёл по своим делам, не обратив никакого внимания на то, что Зайдлиц, поправив лацкан кителя, сначала обнажил белые зубы в хищной улыбке, а после, невесело хмыкнув, насвистывая, удалился.
Энви прекрасно знал, что сестрица никак не могла набраться смелости рассказать аместрийцу, какую именно роль уготовил ему Отец. Однако чтобы с этим что-то сделать, стоило донести эту информацию до самого Кимбли. Голова у этого психа всегда работала отменно, уж все вместе они что-то да придумают.
Самому Энви было плевать — ценная жертва и ценная жертва, хотя ему импонировал подрывник: с ним было весело уходить на фронт, он был неплохим собеседником, хотя и слишком человеком. Но гомункул не был ни слепым, ни глупым и отлично видел, что его сестрица и толстяк Глаттони слишком привязались к Багровому алхимику, и уж чего-чего, а страданий Ласт Энви не хотел.
Ещё юного эсэсовца одолевала тоска по братьям Элрикам. Связь с ними прервалась ещё до войны, и сейчас Энви понимал, что они живы только благодаря тому, что Отец иногда делился частями плана. Делился, впрочем, так, что их троица — а точнее, он и Ласт: Глаттони был не слишком способен на связное мышление — думала, что план слишком рискован, самонадеян и обречён на провал. Однако, прикинув, он пришёл к выводу, что портал все же будет открыт, а, значит, ничто не должно будет помешать им вернуться.
Энви пнул начищенным сапогом камешек. Ему не было равных в стравливании, провокациях и диверсиях. И сейчас ему казалось, что Отец врал и им, и Расу.
***
Это был его первый бой — по документам Эриху Зайдлицу едва исполнилось восемнадцать. Будь Зайдлиц человеком, он бы навсегда запомнил май 1942 года как судьбоносный, но Энви человеком не был. Поэтому вся пролившаяся под Харьковом кровь вызывала у него лишь пьянящее чувство ещё одного сделанного в верном направлении шага.
Их с Кимбли отправили под командование генерала Хуберта Ланца для выполнения операции «Фредерикус» в состав 1-й Горной дивизии. Отец перед назначением говорил что-то о кровавой метке, что Энви тут же передал Зольфу, на что тот только ухмыльнулся, проверяя комплектность своего экспериментального оружия.
Солдаты встретили их без энтузиазма, выделенные им отряды косо смотрели на юнца и на сумасшедшего учёного. А если приглядеться, можно было заметить, как Кимбли, поджимая и облизывая пересохшие губы, слегка дрожащими от возбуждения пальцами сортирует свои шприцы.
— Унтерштурмфюрер, разрешите доложить… — в глазах подбежавшего штандартенюнкера был страх. — На нас опять… пехотинцы…
Энви прищурился и посмотрел на изменившееся лицо Кимбли, тут же отдавшего приказ о построении и удержании обороны. Сам подрывник, ещё раз проверив личное оружие, поручил Зайдлицу доложить остальным и пошёл вперёд к линии наступления. Поначалу гомункул думал возмутиться — он не нанимался Багровому в адъютанты, но потом решил, что за хамство старшему по званию в такой ситуации его быстро накормят свинцом до отвала и предпочёл выполнить приказ, мстительно отметив про себя, что вернёт должок несносному алхимику.
