К тому моменту, когда он, преодолевая сумятицу, мчался поближе к зоне активности, уже шёл ожесточенный бой. Он посмотрел на теснившую их советскую пехоту и обомлел.
Дождь пулеметных очередей прошивал их тела насквозь, мундиры напитывались вязкой красно-коричневой жижей, но они несгибаемо шли вперёд. Их лица были особенно пусты, страшно пусты — как те, которые он уже видел в подземельях штаба в Централе. Когда кончались патроны, они орудовали прикладами и штыками. Когда не было этой возможности — рвали голыми руками. И невероятно острыми блестящими зубами.
Зайдлиц открыл огонь по противнику, метя в головы, и не прогадал. Где-то слева пулемётчики тоже додумались до этой выгодной стратегии и теперь, пусть мало-помалу, вражеская армия замедлилась. Дело было плохо — их окружали, силы противника превосходили их численностью и без этих проклятых зомби.
Надо было найти Кимбли — если Энви не убережёт ценную жертву, которой тут адреналин понадобился, страшно подумать, что устроит Отец. Зольф нашёлся быстро — по характерным хлопкам пусть не слишком мощных, но взрывов.
— Унтерштурмфюрер, мать вашу! — вскричал незнакомый офицер, чей мундир был так заляпан кровью и грязью, что и знаков отличия не разглядеть. — Что вы в них такое пуляете, что они потом прут на нас и взрываются, а?! Приказываю немедленно прекратить! Возьмите винтовку и стреляйте, как все нормальные люди!
— Есть, штандартенфюрер, — процедил Кимбли, прикидывая, что делать дальше и как направить на несносного офицера живую — или мёртвую, черт её разберет, бомбу.
Советская бессмертная армия теснила их все сильней и сильней.
— Вот вы где! — завопил Энви, щедро поливая автоматными очередями головы неприятеля.
Зольф обернулся, проигрывая драгоценные мгновения. Взорвавшаяся голова его противника обеспечила ему спасение от мощнейшего удара штыком в грудь, вместо этого остриё прошло по касательной, распарывая ткань кителя на груди. Незнакомый офицер, в сторону которого упал импровизированный снаряд, со стоном осел на землю.
Зольф хмуро смотрел в потолок полевого госпиталя, когда над ним нарисовалась ухмыляющаяся физиономия Зайдлица.
— Отбили наступление, — выдохнул он, вытирая пот со лба и с мерзким скрежетом пододвигая колченогий стул, чтобы, по своему обыкновению, сесть на него верхом. — Скажи, Кимблер, ты всегда такая пафосная задница? Который раз наблюдаю тебя раненым — ты всегда разглагольствуешь о холодных объятиях смерти — твоей верной подруги? Интересно, если ты порежешь палец, будет такая же хрень, или ты умеешь бывать и поскромнее?
Кимбли только сильнее нахмурился.
— Что, нечем крыть? — хохотнул Энви. — Ты заболел никак?
Зольфу совершенно не хотелось объяснять гомункулу, что попади препарат из его ампул в открытую рану, уже не вражеский солдат, а он сам бы превратился в живую бомбу. Но, справедливости ради, крыть и правда было нечем — он вёл себя как экзальтированный подросток, слишком уж опьянила его битва.
— А с этим что? — с деланным равнодушием перевёл тему Кимбли, кивая на соседнюю кровать.
На ней спал тот самый штандартенфюрер, ныне тяжело раненый, что отдал Багровому самоубийственный приказ.
— Он чуть было не взорвался от возмущения твоими методами, — осклабился гомункул. — Пока его несли и он был в сознании, он очень громко требовал отдать тебя под трибунал.
По мнению Энви, Рас всегда был слишком человечным. И вот опять — теперь ему было жалко своих для кровавых меток и он требовал от Отца, чтобы тот дал ему возможность сохранить больше советских жизней за счёт других. Энви недоумевал: по его мнению, Расу и так выдали козырь в виде Бессмертной армии, и он совершенно закономерно завидовал. А завидовать Энви умел самозабвенно и со вкусом. Конечно, у них были концентрационные лагеря, прекрасно подходящие для меток. У них было множество оружия, и зольфовские «живые бомбы», но ему казалось, что Отец слишком выделяет Раса из прочих детей своих.
Также Зайдлиц прекрасно понимал, что подставил Ласт слишком уж откровенным намёком, но и дальше держать подрывника в неведении было как-то бесчестно. И рискованно. В конце концов, сестрица сама виновата — могла бы и не привязываться к человеку так сильно. И, пожалуй, Кимбли был прав: не стоило давать столько поводов для пересудов, но Энви не мог остановиться — игра по самой грани неимоверно заводила его, и отказать себе в удовольствии позлить всех окружающих он попросту не мог.
