С Модестасом эта проверенная схема почему-то категорически не срабатывала. Причем с самого начала. Еще тогда, прошлой осенью, когда он посмел без разрешения дотронуться до нее. До нее! Признанной принцессы московской элиты, «золотой девочки», одного движения тонкого пальчика, которой хватило бы, чтобы лишить его всего – профессии, будущего, даже самой свободы. Но она простила его тогда, прощала сейчас, и была готова простить все, что он когда-либо сделает и о чем она никогда не узнает. Чем дальше Ася уходила от корпуса сборной СССР, тем яснее видела, насколько его поступок был мелким и незначительным в масштабе их судеб. Судеб, которые никогда больше не пересекутся в одной точке.
Подставляя лицо ласковому солнцу, девушка думала о том, что никто и никогда не сможет заглянуть в душу другого человека и наверняка понять истинные мотивы его поступков и решений, прочитать его чувства и мысли. Мы можем лишь догадываться, надеяться, верить. И Ася верила. Верила, что сможет исправить его ошибку, а вместе с ней и все свои, основываясь на единственном святом праве – праве любви.
Девушка грустно улыбнулась сама себе. Какая ирония! Осознать, что этот мужчина, которого она ни во что не ставила, использовала, походя унижала, даже не замечая этого, воспринимала, как должное, оказался так бесконечно дорог и необходим. Все было так сложно, а вместе с тем оказалось до смешного простым. Она любила его, любила с самого начала, и чем крепче и сильнее становилось в ней это чувство, тем яростнее и больнее она ранила его, будто проверяя на прочность. А он все сносил, ни на мгновение не отступился. Преданный, надежный, родной…
Ася не видела в этой любви ничего предосудительного или противоестественного, не находя в ней никакого предательства или измены по отношению к Белову. Она любила Сергея всем сердцем, но ее душа принадлежала Модестасу. Как глупо было пытаться выбирать между ними, бездумно повинуясь впитанным с детства традициям моногамного общества, твердящим, что этот выбор необходим. Как наивно с ее стороны было полагать, что отрезая от себя половину, она сможет быть счастливая, пока вторая истекает кровью.
Перед лицом неминуемой разлуки это осознание пришло так внезапно и полно, что Ася захлебнулась им, наговорила много слов, пытаясь выразить свои чувства, но так и не осмелилась сказать ему в глаза о своей любви. Его свобода станет ее признанием, его исполнившаяся мечта и новая счастливая жизнь сотрет их взаимные ошибки, сохраняя только свет и тепло, которые они успели оставить друг в друге.
Подходя к Дому журналистов, Ася еще издалека увидела, что там закрыто. В такое ранее утро это было предсказуемо. Девушка все-таки дошла до центрального входа и, показательно подергав ручку двери, чтобы хоть как-то объяснить свой маршрут, свернула за угол. Пройдя несколько сотен метров между домами, она вышла на параллельную улицу и пошла в обратном направлении.
Сосредоточившись, наконец, на истинной цели своей утренней прогулки, Ася стала внимательнее оглядываться по сторонам, оценивая возможные пути ухода от наблюдения. И чем больше она всматривалась в широкие прямые улицы, аккуратные жилые корпуса, административные и тренировочные объекты, стоящие на почтительном расстоянии друг от друга, тем больше злилась и отчаивалась.
«Надо было быть идиоткой, чтобы согласиться на это!» – пронеслось в голове у девушки, когда она проходила мимо здания тренажерного зала с огромными панорамными окнами, сквозь которые она увидела, как самые дисциплинированные атлеты уже начинали свои утренние занятия. Вся олимпийская деревня была будто создана для тех, кто не просто ни от кого не прячется, а скорее наоборот, желает постоянно быть на виду. А почему нет? Они приехали сюда, чтобы продемонстрировать всему миру свои достижения, показать себя. Эта атмосфера открытости и единения всех спортсменов мира, которая прослеживалась даже в прозрачных стенах спортивного зала, в широких улицах и тротуарах, простых формах незатейливых зданий, и которая так радовала ее по приезду, теперь раздражала и злила. На что она рассчитывала? Здесь не было ни кривых улиц старой Москвы, ни череды магазинчиков с тайными переходами из одного в другой, ни многометровых подвалов, ни проходных дворов. Этот игрушечный город был создан для людей, которым нечего было скрывать, которые ничего не боялись и ни о чем не беспокоились, здесь было не место преступникам и заговорщикам. Не место им с Модестасом.
Когда до корпуса СССР оставалось не больше двухсот метров, Ася окончательно пришла в отчаяние. В последней попытке найти хоть какую-то лазейку, прежде чем совершить безумный шаг и покинуть Олимпийскую деревню, она решила сделать крюк, обойдя еще один квартал. Лихорадочно шаря глазами по улице, девушка вышла к корпусу сборной Израиля, находящемуся на отшибе территории и замерла на месте.
«Вот он, мой шанс!» – подумала Ася, оглядывая гудящую толпу, окружающую здание.
