Роза подумала о земле под фургоном. Вспомнила, что та пятнистая – желтая, коричневая, местами даже черная от масла, вытекавшего из моторов старых машин, или от лагерных костров, которые жгли в другое время, в другой жизни. Хотя там должна быть влага хоть в каком-то виде.
Дыра в полу оказалась просто дырой. Четыре стенки и днище как коробка. Но умная Роза знала, что там, под днищем, есть что-то еще. Там была трава. А под ней – земля. Еще ниже – вода, много воды, глина, металлы и ядро.
Все это не было нужно Розе. Ей надо только пробраться сквозь днище к траве. Там будет грядка с овощами – с южной стороны, с востока – сарай со всяким хламом, с запада – пустое пространство, где когда-то стояли дома других людей в виде фургонов на колесах или палаток. На севере она раньше играла с Далласом среди высоких и густых живых изгородей и магнолий с крепкими стволами.
За пределами всего этого было и другое. За этими высокими изгородями находились места, откуда приехали и куда вернулись Мартин и Тринити.
Она могла бы поспорить, что там есть вода и пища, мобильные телефоны и люди.
Роза долго думала об этом. Так долго, что ход ее мыслей расстроился и исчез.
Мысль не желала вернуться к ней, затерявшись в душном фургоне.
Хотя Роза могла бы снова поймать ее. Та была где-то здесь, плавала в пространстве. Не могла же она сбежать, эта мысль, потому что двери не открывались. Она где-то в этой комнате.
Даллас вернулся из ванной. С пустыми руками.
Роза заметила кровь на своих пальцах. Они не болели. Она уже не чувствовала боли. Девочка облизала пальцы. На вкус они были как монетки и влажные. Она поднесла руки ко рту Далласа. Губы у него бледные, как лицо, на котором остались места, не запачканные грязью. Кровь окрасила ему губы, будто он ел ежевику.
Мать пошевелилась, задвигала рукой взад-вперед по дыре, которую вскрыла Роза.
Девочка села и, прижав колени к груди, стала раскачиваться в такт с движениями матери.
Вскоре Роза заметила алую полоску на маминой руке. Серая кожа, рассеченная глубоким, сочащимся порезом. Этой рукой мать подзывала к себе детей.
Они кинулись к ней, как слепые котята, которые тянут рот к титьке и толкаются, чтобы занять удобное место.
Они сосали и сосали, вытягивая из нее жизнь вместе с кровью и перекачивая ее в себя.
Мать отдала им ее сама, по своей воле.
Вивасия нашла Бриттни на крыльце дома Бестиллов, девочка сидела рядом с Серафиной в кресле-качалке.
– Я искала тебя! – воскликнула Вивасия, ненавидя себя за фальшивую живость в голосе. – Ты идешь домой?
– Еще не поздно, оставайся и выпей пунша. – Серафина, хихикая, налила ей стаканчик. – Сейчас сезон яблок, и мы стараемся избегать более крепких напитков.
По лицу Серафины промелькнула тень, и Вивасия поняла, что ее соседка думает о пристрастии своего супруга к кое-чему позабористее.
Сколько же мнимых секретов хранится здесь, в Волчьей Яме! Они всем очевидны, но каждый, чтобы сохранить лицо, делает вид, что ничего постыдного в его жизни нет.
Вивасии пришло в голову, что Серафина и мистер Бестилл тайно сплетничают о них с Чарльзом.
Она взяла стакан, села на плетеный стул под фонарем и, почувствовав на себе взгляд Серафины, запоздало вспомнила, как Чарльз крепко сдавливал щеки. Представила, какие они красные, с отпечатками маленьких полумесяцев от ногтей мужа.
Вивасия отвела глаза, чтобы не смотреть на шарф, прикрывавший поврежденную лучевой терапией голову Серафины, и вспомнила слова Чарльза: «нудная», «унылая». Стыд за свою несостоятельность снова волной окатил ее.
Позже, дома, Вивасия пробормотала извинения Бриттни за причиненное беспокойство. Девочка пожала плечами, мол, ничего, она к таким вещам привыкла, как и было на самом деле.
Никто из них – ни Вивасия, ни Чарльз, ни Бриттни – не обмолвились о том вечере социальной работнице Клэр.
Никто из них не говорил о нем ни друг с другом, ни, насколько было известно Вивасии, с кем бы то ни было еще.
Наконец Бриттни уехала домой, даже не повстречавшись с Келли, которая все чаще отсутствовала в Волчьей Яме.
Некоторое время детей больше не присылали. «Нам с мужем нужен перерыв», – сказала Вивасия Клэр из социальной службы. Ненадолго, потому что у Чарльза много работы и Вивасия должна поддерживать его, пока он не обретет почву под ногами в новом деловом предприятии. Она молилась, чтобы Клэр не стала ее расспрашивать, потому что понятия не имела, что у него за дело. Идеи посещали Чарльза и пропадали, как и деньги.
– Я поговорил с Кей, – как-то утром в воскресенье заявил Чарльз. – Она непреклонна в своем решении, что моего имени никогда не будет в документах на этот дом.
Несмотря на то, а может, именно благодаря тому, что он произнес эти слова с такой легкостью, Вивасия забеспокоилась. В течение последнего года стало ясно, что Стефани и Кей с трудом терпели Чарльза. Он им не нравился, хотя они почти не обсуждали это с Вивасией. История с именем в документах на дом говорила сама за себя.
– Что ты ей сказал? – Вивасия залилась краской стыда при мысли о содержании имевшего место разговора.
