Та, стоя на коленях, глядела ей вслед. На дороге, в десяти футах от горящей машины, лежала женщина. Необгорелая. Одетая, как всегда, модно; короткие, почти белые волосы резко выделялись на фоне серого асфальта. Тело искалеченное, изломанное, лишенное жизни и духа.
Крики, вызвавшие Вивасию из дому, не смолкали. Издавал их мистер Бестилл, теперь она это поняла, и наконец его крик, вырывавшийся из широко разинутого рта, превратился в судорожный, беззвучный плач.
Он склонился над женой, приподнял ее так легко, будто она ничего не весила. Серафина лежала у него на руках, как ребенок, переломанные руки и ноги свесились к опаленной огнем земле.
Даллас просунулся в дыру. Сил взобраться в фургон у него не хватило, поэтому он притулился, где был, и тусклыми глазами уставился на Розу.
Она строго взглянула на него и, не позволяя голосу дрожать, хотя ему этого очень хотелось, сказала:
– Маме нужно поспать.
А сама забралась на диван рядом с нею.
Чувство, подгонявшее бежать, немного ослабело, потому что теперь у них был выход, и она, открыв рот, напилась дождя, – пила его, пила и пила.
Роза сидела рядом с матерью, так что ее коленки упирались ей в спину. Девочке это нравилось, было похоже на то, как они раньше уютно прижимались друг к дружке. Обычно в этом положении находился Даллас. Но он по-прежнему был наполовину в фургоне, наполовину на улице. Роза хитро улыбнулась. Теперь ее очередь пристроиться к маме.
Иногда было лучше, чтобы Даллас держался подальше.
На диване лежало много вещей. Роза, сидя, перебирала их. Ничего интересного: бутылки, чашки, тарелка, пакетик из-под семян. Все пустое. В этом фургоне опустело все.
Роза прищурилась и подобралась поближе к согнутой руке матери. Мягко, понимая, что мама крепко спит, девочка разжала ее пальцы.
Листок бумаги! Роза ахнула. Она помнила такие бумажки, но не видела их уже очень-очень давно. Вытащив листок – их, вообще-то, оказалось три, она разгладила их на грязной простыне.
На двух были написаны буквы. Она назвала их вслух – скучно и бессмысленно. А вот третья бумажка вызвала восторг. Карта, где находится клад! Роза видела такие в детских книжках, когда им еще разрешали их смотреть.
Карта не была нарисована наспех. Над ней работали долгое время, судя по использованию разных типов пишущих инструментов. Роза поднесла листок к лицу и принюхалась. Фломастеры – красный, зеленый, синий – и еще толстый черный карандаш, как подозревала Роза – мамина подводка для глаз. Его Роза тоже давно не видела.
Воспоминание отвлекло ее. Сколько-то лет назад мама стояла перед зеркалом (когда им еще было можно пользоваться зеркалами) и, скривив губы, обводила глаза жирными черными линиями. А еще была маленькая трубочка с краской и крошечной щеточкой на кончике («Волшебная палочка», – сказала мама), которая делала ее ресницы длинными и острыми.
Все это происходило в то время, когда жизнь была радостной. До того, как отец решил, что они начнут жить по-другому и что, вместо того чтобы стремиться иметь все, лучше не иметь ничего.
Трубочка с краской исчезла, вероятно в костре. Роза думала, что карандаш для глаз постигла та же участь. Очевидно, нет, потому что вот он – использован на карте с кладом.
Роза взглянула на Далласа. Все еще наполовину внутри фургона, наполовину снаружи, он опустил руку вниз и держался за живот. Хотел есть. Она это понимала. Сама тоже была голодна. И от этого чувствовала себя пустой и грустной. Даллас злился, был сильно раздражен, глаза его метались по сторонам, маленькие пальцы хватались за все, что можно схватить и бросить.
Не в Розу. В нее – никогда. Но, кроме нее, тут был только один человек, и Роза понимала, что брата нужно накормить, пока его странное настроение не сказалось в полную силу.
Важнее всего была вода. Теперь жажда у Розы утихла, но это только обострило пустоту в желудке.
Роза попыталась вспомнить, когда они в последний раз ели, и не смогла. Тогда это были хлеб и печенье, твердые как камни. Это было не сегодня, не вчера, и даже не позавчера, и не на прошлой неделе, а может, и не месяц назад. Еще была жестяная банка с фруктами внутри, она стояла открытой какое-то время, и весь сок в ней высох. И это тоже – воспоминание не из недавнего прошлого. В глазах у Розы появились красные звездочки; впервые это случилось, когда она поняла, что по-настоящему, очень сильно голодна. Но произошло это так давно, что она почти забыла, как живется без звездочек и туманных пятен в глазах, замутняющих зрение.
Роза снова посмотрела на карту, лежавшую на постели рядом с неподвижным телом матери, и прищурилась. У верхнего края листка нарисован фургон. Под ним – изгороди, сразу за небольшим костерком.
Роза посмотрела на мать. Интересно, когда она это нарисовала, потому что костер не зажигали уже давно, по крайней мере пятнадцать фаз Луны. Они заперты в этом фургоне около двенадцати, подсчитала Роза.
Ею двигало какое-то первобытное чувство, когда она взяла карту и остальные скучные листки.
