Этот вопрос я задаю себе не впервые, у Хандке есть небольшое эссе об удачном, полностью состоявшемся дне, я уже о нем упоминал. Я купил книгу, когда он получил Нобелевскую премию, раньше я Хандке не читал, и это была самая маленькая его книга, и все же я опасался, что не осилю ее целиком и она перекочует в книжную стопку, растущую на моем ночном столике и угрожающую обрушиться на меня и погрести под собой, а проглотил за один день. В эссе он рассуждает о кайросе, благоприятном моменте, единице времени, за которую древние греки должны были осуществить задуманное. На смену грекам, рассказывает Хандке, пришли христиане и расширили единицу времени, в течение которой человек должен стремиться к достижению успеха, однако новая мера стала полной противоположностью мгновению: идеальная единица времени была не чем иным, как вечностью: христианин стремился к самореализации после смерти, за пределами мира сего. С приходом Просвещения мера идеального времени свелась к человеческой жизни, только это должна была быть хорошая жизнь, рациональная, кантовская, благополучная, с истинными ценностями, добрыми привычками, достойными целями и благими средствами.
Согласно Хандке, в наше время человек стремится к одному-единственному хорошему дню среди множества бесполезных и забытых. Мне понравилась теория Хандке, я готов ей следовать. Всю неделю – или даже месяц, сезон, год – я думаю о том, как бы провести хотя бы один идеальный день или идеальное время в конце дня. В течение года я трачу много времени, воображения и денег на то, чтобы выкроить пятнадцать или двадцать отличных дней, пусть и не идеальных, зато захватывающих, насыщенных и многообещающих.
Когда я про это думаю, мне приходят в голову опера в Палермо месяц назад, лыжные выходные в Австрии, поездка в знаменитый стейк-хаус в Стране Басков. Все это дорогостоящие, продуманные, неординарные развлечения. Но они не достигли совершенства рисунков, изображающих один прожитый день, как в письме Билла. Опера в Палермо была превосходна, но ужин перед ней – хуже некуда, мы с Паулой почти не разговаривали, голова ее была забита делами фонда, в котором она работает, поскольку возникла какая-то проблема, и решить ее предстояло на месте, в итоге мы сошлись на том, что поданная паста была недостаточно горяча, к тому же суховата, в нее покрошили трюфель, перебивший все остальные ароматы, к тому же стоило все это слишком дорого. Ужин не был идеален, потому что не соответствовал нашим ожиданиям. На экваторе дня нас постигло глубокое разочарование, но музыка в величественном зале громадного театра все изменила. Мы вышли опьяненные красотой, потрясенные увиденным и услышанным, пошли выпить и перекусить, мне хотелось напиться, сойти с ума, наговорить глупостей, а больше хотелось, чтобы Паула тоже напилась и наговорила глупостей, но она сказала, что в итоге объелась и чувствует себя неважно, буррата застряла у нее в желудке как клубок шерсти, она потребовала бокал вина, но сделала всего пару глотков, покосилась на телефон, вздохнула, я попросил его выключить, и она послушалась, затем заказала газированную воду, мы прошлись вдоль моря, а в отеле она сразу уснула, поцеловав меня на прощанье, как дети, когда я укладываю их спать. Я вышел на террасу и в одиночестве откупорил бутылку шампанского, слушая, как ветерок колышет пальмовые листья, временами до меня доносился аромат цветущих лимонов из неразличимого в темноте сада, я смотрел на отражение луны в воде и убеждал себя в том, что все прекрасно, что наконец-то исполнилась моя нелепая и постыдная сицилийская фантазия, я оказался в немой сцене из фильма Висконти, или нет, я персонаж Лампедузы, вернувшийся из оперы и в одиночестве созерцающий вечернюю бухту Палермо с террасы дворца над морем; но вот бутылка наполовину опустела, я перестал ощущать запах моря и лимонного дерева, и, как ни раздувал ноздри, до меня доносилась лишь вонь гостиничного освежителя воздуха, и вдруг я понял, что на террасе сижу не я, а выдуманный персонаж, причем не герой романа и даже не актер, играющий его роль в фильме, а чувак с плаката туристического агентства. Я турист, который требует, чтобы ему выкатили то, за что он заплатил, и внезапно обнаруживает: купить можно одно – мизансцену, однако он не становится ее частью, он здесь чужой, вокруг не разыгрывается пьеса и вообще ничего не происходит, или, что еще страшнее, я в своей пьесе, а Паула в своей – нет ни поражений, ни побед, звучат лишь два монолога.
