Да, были замечательные моменты, но нам так и не перепало полностью идеального дня, и, сколько бы мы на него ни копили, с какой бы тщательностью ни планировали, мы не погружались в наш день так, как Билл погружался в свой, когда Мета разгромила его в пинг-понг, или как Лу Рид, который кормил козу в зверинце, от души повалявшись на газоне и напившись сангрии, скорее всего дерьмовой. Просматривая это письмо и подсчитывая дни, проведенные с тобой – их всего семь, – я понимаю, что их я мог бы нарисовать, это идеальные дни, которые не просто запоминаются, но въедаются в память, они достойны
Больше всего для этого упражнения подходит третий день нашей прошлогодней встречи. Когда-то мне нравилось калякать на полях тетрадей, но со школьных времен я ни разу не упражнялся в рисовании всерьез. Поскольку я полный неумеха, спасти меня может лишь небольшой текст. Вот тебе мой репортаж об идеальном дне.
Мой сон вряд ли длился больше трех часов, но вылез я из постели свежим, будто проспал все восемь. Открыл глаза посреди ночи – ты лежала здесь, рядом со мной, и твоя близость казалась мне такой необъяснимой, такой нереальной, что уснуть я больше не мог. То же самое происходило каждую ночь, когда я спал с тобой. Каждый раз я смотрел на тебя с недоверием: она здесь, говорил я себе, и я здесь. Я слушал твое дыхание, держал тебя за руку, гладил твои волосы, и огромное счастье, которое я испытывал, временами уступало место кратковременной панике: будешь ли ты наутро такой же, как вчера? Темнота скрывала твое лицо, наверняка оно было безмятежно, но в сумерках я не мог его разглядеть. Пробуждение – суровое испытание, кто знает, какие видения преследовали тебя во сне, какие угрызения совести нашептывали тебе на ухо свои обвинения, какие страхи терзали. Я давно уже понял, что человек, проснувшийся рядом с тобой, возвращается к жизни немного другим, не совсем тем, с кем ты простился на пороге сна, все внезапно меняется: где та беззаботность, с которой он лежал обнаженный в твоих объятиях, трепеща от наслаждения? И прежде чем эта мысль завладела моим сознанием, я попытался прогнать ее, убеждая себя в том, что нет причин бояться: в окошке брезжит еще один общий день, полный возможностей, я силюсь рассмотреть твое тело, окутанное тенями, слабый уличный свет смутно вырисовывает очертания твоей груди. В теплом полумраке витает свежий аромат твоего тела, твоих духов, мой собственный запах. На черном экране тьмы обретают форму все желания, которые я намереваюсь реализовать в наступающий день, и он уже спешит на смену ночи. Как могу я снова заснуть? Я хочу увидеть, как твое тело постепенно вырисовывается в полумраке. Жду первых рассеянных бледно-голубых лучей, способных придать объем силуэту на кровати, лучей, которые пока еще не наполнили цветом твою кожу, твои волосы, а сотни твоих веснушек и родинок по-прежнему сливаются с большим синим пятном, потихоньку обретающим твои очертания. Но вскоре жидкий оранжевый свет растекается по стенам комнаты, подчеркивая контраст глубоких теней. Этот оранжевый свет заливает твои ноги, живот, возвышенность груди, которая с приближением утра разделится на два равнообъемных холмика. Солнце разгорается, согревая воздух подобно пламени, но в углах все еще прячутся густые клубы тьмы, твое лицо все еще неразличимо, зато темные волосы сияют в первых лучах солнца. Я думал о том, не сфотографировать ли тебя, не украсть ли слепок волнующего мгновения, трудно было удержаться от этого нахальства, но в конце концов я решил просто смотреть, пока фото не отпечатается в памяти. Прошло несколько минут, может быть полчаса, час, точно не знаю, свет обрел все свои дневные свойства, осветил твои веснушки, и наконец ты улыбнулась, открыла глаза. Доброе утро, прошептала ты, явно обрадованная нашей новой встречей, и, прежде чем я успел что-то сказать, неуклюже навалилась на меня и поцеловала, прикусывая мне губы почти до боли, ты даже слегка напугала меня, а затем расхохоталась, я дикая чупакабра, объявила ты, царапая мне спину. Все мои ночные тревоги улетучились, и я знал, что этот день точно может стать идеальным.
