Выйти из твоего гостиничного номера было делом нелегким. Это была не просто комната, но вместилище нашей недолговременной близости. Эмоциональное убежище, где можно было признаться в чем угодно, выразить любое желание, вообразить все, что только можно. Любая ласка дозволялась в этом эфемерном пространстве, мы раздевались догола и далее продолжали обнажаться все больше: мало было снять с себя одежду, нужно было все рассказать, всем поделиться, отпереть все ящики, подсветить любую тьму. Это пространство близости было таким хрупким, таким уязвимым: достаточно одного любопытного взгляда – взгляда сплетницы, сказала бы ты, или случайного зеваки, – чтобы превратить его в место преступления, в зал суда. Взгляд неблизкого знакомого пронзил бы его мембрану, внутрь устремились бы тысячи глаз, воспринимающих нас глазами этого знакомого, который немедленно поспешил бы поделиться увиденным, поползло бы журчание слухов.
Открывая дверь твоего номера – осторожно, с проворством ниндзя, – мы ощущали смесь ужаса и дерзости. На том же этаже жил профессор из твоего семинара, унылый провинциал в круглых очках, с бородкой, без усов, похожий на педераста: до чего же криповый чел, говорила ты, бороденка как у амишей – свидетельство парафилических наклонностей, утверждала ты с полной безнаказанностью. Вы познакомились на каком-то мероприятии или на ужине, ты не запомнила, где именно, и он сразу же принялся докапываться, нет ли у вас общих друзей, обсудил все ваши контакты, постучался к тебе в инстаграм, просмотрел список общих френдов, пригласил тебя выпить чего-нибудь в его обществе после занятий. Это и был тот самый чужой глаз, которого ты боялась, и в то же время тебе нравилось прятаться от него, ты наслаждалась игрой. Я боялся еще больше, и это была не игра: через три двери от тебя, в 418-м номере, обитала моя Немезида, толстуха, с которой мы сидели за одним столом в региональной газете, куда я устроился работать. Она не пропускала ни одной журналистской тусовки, не говоря уже о конгрессе в Остине, – из этого состояла ее жизнь. Тебя завораживала ее необычная внешность, надменность, с которой она облачала свои тучные телеса в облегающие одежды ярких цветов, величина серег, висевших в ее деформированных, как у Будды, ушных мочках наподобие болтающихся скульптур. Ты сразу заметила, что я избегаю встреч с толстухой, и, когда я наконец рассказал тебе историю нашего знакомства во всех подробностях, несказанно обрадовалась ее нелепости, заставляла меня повторять вновь и вновь, задыхаясь от смеха. А потом подкалывала каждый раз, когда я хотел поцеловать тебя на улице: “Осторожно, вон идет толстуха!” И я тут же тебя отпускал, а сердце готово было выскочить вон.
Ты ушла навсегда, зато толстуха осталась при мне: я думал, что мы больше не будем работать вместе, но ее только что наняли к нам в газету редактором по цифровым темам и новым технологиям, она составляет обзоры телепередач и светской хроники, а в прежние времена, когда я сидел в двух метрах от нее в сантандерской газете, где мы начинали нашу карьеру, писала советы по здоровому образу жизни, хотя уже тогда была жирной как свинья и выкуривала пачку в день. В те времена социальных сетей не было, и читатели не могли отыскать в интернете фотографии эксперта, который объяснял им со своих кишащих полезными сведениями страниц, как улучшить качество жизни и что убивает быстрее – маргарин или сливочное масло. Достаточно было одной фотки ее завтрака – покупные булочки, сигареты и кока-кола, – чтобы газете пришлось прикрыть весь раздел из опасения неминуемой дискредитации. Я уже говорил тебе, что толстуха была мной одержима (не слишком ли ты самонадеян, смеялась ты), но думаю, так оно и было – она первая ставила лайк под любой моей публикацией, первая просматривала мои сторис, иногда мне казалось, что ее лайк появляется еще до того, как я нажимаю кнопку “поделиться”.
