Когда-то я мечтал стать поэтом. Мне не хватило решимости, не хватило самоотверженности и, чего греха таить, таланта – если талант чем-то отличается от сочетания решимости и самоотверженности. Писал я неплохо, про это я знал еще подростком, как знал и то, что из всех пишущих только поэты прикасаются рукой к небу, но в итоге поэтам достается воздух, мне же хотелось иметь красивые мотоциклы, детей, обедать в ресторанах, путешествовать, не чувствовать себя нахлебником. Как видно, всего этого я желал более страстно, чем поэзии, и вот я журналист, что для пишущего человека считается самой низкой творческой ступенькой, на ужины и поездки мне тоже не особо хватает, к тому же я все больше тяну ресурс из жены и не испытываю тщеславного и никчемного удовлетворения, когда мои писульки получают резонанс. Похоже, я упустил шанс перевернуть жизнь с ног на голову, когда уничтожил все свои знойные стишки, которые сочинял для тебя, ожидая окончания твоих семинаров и нашей новой встречи: из них можно было составить целую книгу. Они приходили мне на ум сами собой, я никогда ничего не приглаживал, ты сама решала, какие из них чересчур; наиболее сальные тебя смешили, ты просила еще, да похлеще, понепристойнее, и когда мы наконец встречались, требовала почитать их тебе вслух, по твоим словам, впечатление не было полным, пока стихи не прочитает голос с сильным и таким пафосным кастильским акцентом, а после того, как я повторял их три или четыре раза, ты безжалостно их стирала и просила меня сделать то же самое. Лучше им исчезнуть, говорила ты, эти стихи казались тебе еще более тяжким преступлением, чем измена, по ним можно было сделать вывод, что я досконально изучил каждый дюйм твоего тела, а желание твое абсолютно безгранично, но хуже всего то, что эти куплеты были естественным плодом глубоко личного, особенного состояния, которое, как и любое интимное пространство, образуется в результате долгих бесед, рождающих глубинную связь двух душ.
Я слал тебе стишки один за другим, словно подбрасывая дрова для большого костра, ты не успевала их прочесть, и они накапливались в твоем телефоне, а я только и ждал уведомления о том, что все они просмотрены, – это означало, что ты снова включила мобильный, твой семинар закончился, и я с нетерпением ждал ответа, но тебе требовалось время, чтобы их прочитать, иной раз ответом было длинное хахахахахахахахахахахахахахахаха в сопровождении вереницы смеющихся рожиц, зардевшихся личиков – тетенька, закрывающая лицо руками, а затем ты просила прочитать их прямо сейчас.
Я собирался подарить тебе книгу, я ее даже купил, но после твоего прощального послания оставил в домашней библиотеке. Эту книгу мне предложил мой знакомый продавец, когда я попросил у него сборник эротических стихов. Изначальный язык ее был санскрит, она была написана много веков назад неким Билханой. По легенде, этот Билхана прибыл из Кашмира ко двору средневекового махараджи, который нанял его в качестве наставника для единственной дочери. Билхане предстояло дать ей солидное теоретическое образование, чтобы сделать из нее принцессу, а любовные искусства в то время были важной наукой. Довольно скоро новоиспеченный наставник перешел от теории к практике, и оба отдались плотским утехам. Придворные шпионы застали их за этим занятием, и махараджа приговорил Билхану к смертной казни через посажение на кол, к тому же публичному. Чтобы добраться до эшафота, нужно было преодолеть пятьдесят ступенек, и на каждой из них Билхана останавливался и читал наизусть стихи. Эти стихи были преисполнены дикой, необузданной, но в то же время тонкой эротики, наполнены чудесными образами, позволяющими представить тело, которое отдается страсти, восстанавливается после соития или готовится к нему, в них не было ничего дурного – они не имели решительно ничего общего с вульгарностью моих стишков. Каждое из этих пятидесяти стихотворений начиналось примерно одинаково: “Даже сейчас я помню, как…”, “До сих пор думаю о…”, “До сих пор вижу, как…” Когда же поэт шагнул на последнюю ступеньку и прочитал последнее стихотворение, махараджа, пораженный искренностью, пронизывающей эти стихи, помиловал его и женил на своей дочери.
Прочитав книгу, я понял, что в подобной ситуации меня без колебаний посадили бы на кол, так как моей памяти хватает лишь на пару посвященных тебе куплетов, но даже их оказалось бы достаточно, чтобы вогнать в краску присутствующих на моей казни. Возможно, если бы я запомнил эти неуклюжие строки и, добираясь до эшафота, прочитал их публике, все бы хохотали так же безудержно, как смеялась над ними ты. Если мы и заслуживаем какого-то снисхождения или индульгенции, то лишь за то, что искренне смешили друг друга. В нашей истории было больше смеха, чем эротизма.
