Когда мы дошли до пункта проката лодок, среди каноэ и байдарок ты увидела катамаран в виде лебедя, лицо твое просияло, тебя рассмешил его нелепый выспренний вид. “Невероятно, – воскликнула ты, – это же лодка Лоэнгрина! Здесь, в Техасе!” Ты крепко схватила меня за руку, подвела к плавсредству и вне себя от волнения заявила, что мы поплывем только на этом лебеде, что нам не нужно никаких других вариантов, а перед тем, как занять свое место, принялась объяснять, что лебедь – не только святой покровитель напыщенных пошляков, но и символ моногамии, воплощение сластолюбивого Зевса, который менял свой облик, чтобы соблазнить царицу Леду за спиной ее супруга, а потом рассказала историю Лоэнгрина, удивившись, что я ни разу не слышал легенду о рыцаре-лебеде и даже не удосужился послушать невыносимую оперу Вагнера; ты сказала, что Лоэнгрин – рыцарь, который однажды приплыл на лодке, запряженной лебедем и похожей на этот катамаран, чтобы сразиться за Эльзу, печальную даму, которую влюбил в себя и с которой готов был остаться навсегда при условии, что та не спросит ни его имени, ни происхождения, а значит, на какое-то время мы можем стать ими всеми, взяв напрокат катамаран, – Лоэнгрином, Ледой, Зевсом, Эльзой. Я с изумлением слушал твои рассуждения обо всем, что встречалось нам на пути, независимо от того, было ли все это явлением значимым или не очень: такос, катамаран в форме лебедя, толстяк, проезжающий мимо озера на сегвее… Я испытывал непередаваемый восторг каждый раз, когда ты помогала мне видеть что-то особенное в простейших вещах, попадавшихся тебе на глаза, реальность становилась богаче, обретала новые измерения, а я сам столько всего нового означал для тебя, да и для себя тоже.
Итак, мы взяли напрокат катамаран и поплыли к удаленным, покрытым лиственной сенью берегам, по пути нам встречались любители рыбной ловли и накачанные гребцы, наконец мы причалили в уединенной речной излучине в тени деревьев, раскинувших свои ветви подобно зеленой кровле, и там, под пристальным взглядом желтоглазых граклов, я принялся тебя целовать, а ты схватила мою руку и незаметно поднесла к своей промежности, и я видел, как удовольствие растекается по твоему лицу, как ты пытаешься его скрыть, но оно искажает твои черты, ты закрываешь глаза и кусаешь губы, и все это посреди пластмассовых лебединых крыльев. Отличный сюжет для рисунка. Ты была безрассудно открыта для удовольствий – в любом месте, в любое время, в любом настроении, но я не видел ничего более диковинного, чем эта сцена с пластмассовым лебедем, техасская версия Леды на катамаране; с тех пор она всплывает у меня в памяти во время мастурбации, если же я вспоминаю ее нарочно, рука сама тянется к ширинке, и так будет в течение многих лет, потому что за краткое время, отмеренное нам в жизни, не так много сцен способны укорениться в нашем воображении, подобно дереву, на котором неизменно прорастают плоды желания.
На этом рисунке я торчу на конгрессе по цифровой журналистике, время от времени отправляя какой-нибудь заумный твит, который служит мне алиби, свидетельствуя о повышенном интересе, вынуждающем меня посещать упомянутое мероприятие второй год подряд. На самом деле я пытаюсь пережить нестерпимую боль разлуки, пока ты проводишь свой семинар по современной мексиканской архитектуре. Думаю, у тебя на семинаре весело: даже рассуждая о гайках, болтах и строительных материалах, ты ухитряешься рассказывать захватывающие истории, и сложно вообразить, чтобы кому-то наскучило их слушать. Иногда я ревную тебя к твоим ученикам, как-никак они обкрадывают меня на целых три часа, даже не догадываясь о ценности времени, проведенного в твоем обществе. Я сочиняю посвященные тебе непристойные эротические стишки, восхваляя твои веснушчатые груди, твой хохот, твои запахи, описывая все то, что собираюсь с тобой проделать, заполучив тебя вновь.
