В Остине я посетил Центр Гарри Рэнсома, принадлежащий Техасскому университету, один из величайших литературных архивов в мире. Несмотря на его значение для гуманитарных исследований, никто ничего о нем не знает. Осмелюсь предположить, что даже ты о нем не слышала. У тебя бы там крышу снесло. Если меня не выгонят из газеты и по-прежнему будут готовы оплачивать мне поездки на конгресс, в следующем году мы с тобой тряхнем стариной и отправимся в Остин вдвоем. Если же выгонят, мы все равно поедем туда, оно того стоит. В Центре Гарри Рэнсома хранятся десятки миллионов документов. Перечень писателей, философов или поэтов, чьи бумаги необъяснимым образом оказались в Центральном Техасе, огромен. Я отправился туда, чтобы покопаться в дневниках Боба Вудворда, репортера уотергейтской газеты, изучить его журналистские расследования и сделать репортаж о его репортажах, что ты когда-то охарактеризовала как “метажурналистские материалы, которые последнее время публикует ваша газета, чтобы позаниматься онанизмом, а заодно донести до читателей, насколько важно журналистское расследование, наводя их тем самым на мысль, что оплата читательской подписки – достойный вклад в демократию”. В целом не могу не согласиться с этой оценкой. Так вот, однажды в архиве я наткнулся на обширный список материалов, среди которых упоминались несколько ящиков с бумагами твоего литературного кумира, мистера Уильяма Фолкнера, или же просто Билла для тех, кто, как мы, знает о нем всю подноготную, так что с твоего позволения я буду называть его Биллом. Я попросил пару таких ящиков, чтобы сделать фотографии и послать тебе, – как видишь, я даже на расстоянии помню твои предпочтения. Оригинальные рукописи в Центре Гарри Рэнсома можно получить так же просто, как любую книгу в библиотеке Просперо. Разумеется, выносить эти материалы за пределы читального зала строжайше запрещено, зато у тебя есть стол, за которым ты можешь любоваться ими сколько душе угодно, если же подпишешь бумажку и пообещаешь, что не будешь нигде ничего публиковать, их можно даже сфотографировать. Этими фотографиями я и собираюсь поделиться с тобой, но при условии, что ты, как тебе теперь известно, не станешь делиться ими ни с кем другим:
Архиву Фолкнера я собирался уделить не более пары минут, одну из фотографий отправить тебе вместе с нежным письмом, а потом с головой уйти в уотергейтские газеты. Конгресс выдался довольно напряженным, у нас почти не оставалось времени на развлечения и свои дела. Но среди бумаг Фолкнера я наткнулся на папку с письмами к его любовнице, некоей Мете Карпентер. Я и представить не мог, что эта папка сработает как железнодорожная стрелка, которая направит меня в совершенно другой пункт назначения. Она произвела на меня столь сильное впечатление, что я так и не вернулся на конгресс, не взглянул на уотергейтские документы, и, похоже, будет непросто найти поезд, который вернет меня назад из той точки, куда отправили эти письма. Теперь я не представляю, о чем писать порученный мне репортаж, и в этом твоя вина: так и скажу в газете, что это из-за тебя я открыл папку, смешавшую все мои мысли. Смятение – вот наиболее подходящее слово. Я часами просиживал в темном и тихом читальном зале ЦГР, читая одно за другим письма Билла Мете при свете лампы. Их переписка, которая, судя по почтовым штемпелям, длилась около тридцати лет и прекратилась незадолго до смерти Билла, обрисовывает контуры параллельных отношений, идеального убежища, где можно пережить уныние брака, которое мы с тобой знаем не понаслышке. Складывается впечатление, что Фолкнер, эдакий хозяин жизни, живет на берегу Миссисипи в городке под названием Оксфорд, а когда ему требуются деньги (и кислород), прощается с женой и уезжает в Лос-Анджелес писать сценарии и, оказавшись там, в кратчайшие сроки и без особого энтузиазма разделывается со сценариями, служащими официальной отмазкой, чтобы выкроить как можно больше свободных часов и побыть с Метой, секретаршей Говарда Хоукса[17]. Все это я только что вычитал в интернете, и ты, скорее всего, в курсе их истории. Не то чтобы меня особо волновали детали, просто нужно было хоть немного ознакомиться с контекстом после прочтения писем.
Первая кривая, которую вычерчивают эти письма, – резко восходящая, благодаря ей мы наблюдаем, как человек, который пишет для публики так, что удостаивается Нобелевской премии, использует все свое мастерство исключительно для одной читательницы. Билл описывает волнение, которое вызывает у него предстоящее свидание с Метой, заставляет работать воображение возлюбленной задолго до того, как постучится в ее дверь, подключает весь свой богатый язык, чтобы максимально использовать время, выкроенное за пределами супружеской жизни, те несколько дней, когда жажда любви вновь обретает воплощение.
