– О да, я имею право на своих деток. Уж это точно. На каждого из своих малышей, – сердито выкрикивала она. – Господи боже, когда теряешь человека, ни о каких правах речь уже не идет.
Я просто не знала, как убедить себя в том, что я заслуживаю больше, чем имею. Ведь я не знала в этой жизни ничего, кроме смирения.
– Ты боишься, – с укором произнесла Зельда, и я почувствовала, что попалась в ловушку, которую сама же себе устроила.
– Конечно, я боюсь, – ответила я, едва сдерживая слезы, от которых горели глаза. – И не знаю, как можно не бояться.
– Если ты говоришь это искренне, значит, твой сегодняшний рассказ я слушала внимательнее, чем ты, – сказала она.
Зельда ушла, предварительно заверив меня в том, что поможет мне приступить к делу, как только я буду готова. Мне необходимо было лечь. Я взяла рассказ Инги с собой в спальню, планируя его перечитать. Но вместо этого отложила его в сторону и опустила голову на подушку. Окна рядом с кроватью были широко открыты, но воздух в комнате стоял горячий и неподвижный. Жара, предстоящие решения и следующие шаги давили на меня невыносимо тяжелым грузом. Я закрыла глаза и скрылась от всего, провалившись в сон.
Когда несколько часов спустя я проснулась, благословенный ветерок шевелил занавески и обвевал меня прохладой. Он дул с востока, через горные вершины и предгорья и нес с собою ароматы леса, сосен, полыни, почвы под деревьями, а еще – едва уловимый намек на дождь. Я сделала глубокий вдох и встала. Рассказ Инги Тейт лежал на комоде. Я по-прежнему не знала, как на него отреагировать. Я знала твердо лишь одно: меня зовет к себе лес.
Я поехала на новом грузовике к горе Лэмборн. На широкой вершине дорога стала ровнее и повела мимо дюжины разбросанных тут и там домиков, ферм и пастбищ, потом нырнула вниз и дальше побежала через крутой холм. На вершине, где дорогу укрывают тенью голубые ели и дугласовы пихты, я остановила машину и шагнула в тишину. Потянулась, вздохнула-выдохнула медленно и глубоко, и только тут мысли стали понемногу распутываться.
Я пошла знакомой оленьей тропой через дубовую рощу и желтые заросли хризотамнуса к одной из любимых своих лужаек, по-летнему пышной и яркой. Среди отделанных кружевом стеблей чемерицы и высокой травы кружили бабочки-белянки. В солнечные сердцевины диких астр тыкались пчелы и яркие парусники. Из-под ног у меня вприпрыжку разлетались кузнечики. Я села на берегу узкой горной реки, тянувшейся, точно вена, через весь луг, и любовалась маленькими граммофонными раструбами фиолетовых горечавок, дружно теснящихся во влаге. Я зачерпнула ладонями прохладную воду и плеснула себе на лицо, потом еще и еще. Мне хотелось почувствовать эту местность кожей, хотелось проснуться и прислушаться. Когда я встала и двинулась дальше, идти стало легче, будто бы груз, который я несла на себе, остался там, на месте привала.
Я шла вдоль горной реки до того места, где она мшистым водопадом обрушивалась в лес. Под музыку падающей воды я спустилась с холма, перескакивая с одного влажного камня на другой, ступая ловко и уверенно, точно лань. Я задумалась, когда это, интересно, со мной случилось – когда я научилась ходить по горам так, как ходят лесные существа, а не так, как пробираются неуклюжие люди; когда поверхность под ногами перестала быть для меня слишком каменистой, слишком скользкой и слишком крутой, а стала вместо всего этого просто землей – такой, какая она есть?
В прохладной темноте, отбрасываемой соснами, я села. Разведя руки в стороны, набрала две пригоршни: черной грязи, сосновых иголок, камешков, палочек и листьев, среди которых попался один крошечный панцирь улитки и одно белое пушистое перышко. Оглядываясь по сторонам, я видела вокруг себя рождение, развитие и смерть, которые громоздились друг на друге, распоротые чрева поваленных деревьев, вскармливающих новые побеги, всю эту жизнь, пробивающуюся сквозь каждый изгиб и сквозь каждую щелочку – повсюду, где есть вероятность вырваться на свет. Это была очень древняя мудрость, настолько глубокая и сложная, что полностью я ее постичь не могла, но именно ее-то мне и не хватало, чтобы осознать: вот в этих самых пластах времени все и становится наконец собой.
Да, Зельда была права, когда говорила, что обстоятельства вырвали меня, как и мой сад, из привычной почвы, и я выстояла, приспособилась и, несмотря ни на что, двигалась дальше. Но случалось мне и спотыкаться, и падать, и терять решимость, и съеживаться от страха – так часто, что и не сосчитаешь. Сила, теперь я это знала, совсем как эта мусорная лесная почва – слагается из маленьких побед и бесчисленных промахов, в солнечные часы, за которыми вдруг следуют грозы, все разрушающие и крушащие. И все мы одинаковы, хотя бы потому, что так мучительно и прекрасно громоздим в себе то одно, то другое, падаем, выбираемся из-под обломков, снова встаем и надеемся на лучшее.
