— А с тобой не соскучишься! — восхищенно промолвил Мурза, не ожидавший от турка подобных слов. — Но, как я разумею, с такой просьбой ты обратишься ко мне нескоро?
— Как знать! — Демир обратил взор к небу. — Грядущее ведомо лишь Аллаху. Все зависит от его воли и воли Султана. В любой миг она может измениться, и тогда…
Демир не договорил, предоставив мурзе самому додумать окончание фразы. Очумело повертев головой, Илькер направил коня к свому стану. Ему нужно было переварить услышанное от турка.
— Что ж, своей цели я достиг! — с презрительной улыбкой произнес Ага вслед удаляющемуся татарину. — Наслаждайся, дикарь, мыслью о грядущем наместничестве на Украйне.
Едва ты исполнишь то немногое, на что способен, твоя голова первой падет с плеч!..
Когда багровое солнце коснулось верхушек леса, отряд Бутурлина встал на ночлег. Затемно покинув сонный Поганин, Дмитрий и его спутники весь день продвигались на запад, туда, где, по словам их пленника, следовало искать Эвелину.
Видя, что иного выхода у него нет, Ловчий согласился выдать боярину место пребывания похищенной им княжны. Казалось, тать смирился со своей участью.
Всю дорогу он держался так, словно не помышлял о побеге. Но, как выяснилось, сим поведением людолов лишь пытался усыпить бдительность своих пленителей.
И ему это почти удалось. Когда на привале Харальд развязал Ловчему руки, дабы тот мог перекусить, разбойник оттолкнул датчанина, вскочил на его лошадь и рванулся прочь.
Дмитрий с Газдой хотели догнать беглеца конными, но Харальд опередил их. Вложив в пращу обшитый мехом камень, он метнул его вслед татю.
Пущенный им снаряд ударил похитителя по затылку, и тот, раскинув руки, повалился с коня навзничь. Прежде чем он пришел в чувство, Бутурлин и Газда подбежали к нему и, крепко связав, отволокли к костру. Однако сознание не спешило возвращаться к людолову.
— Ты хоть не убил его? — вопросил Харальда Дмитрий, встревоженный тем, что пленник не подает признаков жизни.
— Что ж я, силу не соразмеряю? — слегка обиделся датчанин. — Камень обернут мехом, как для охоты на белок, да и бросал я его не в полную силу…
— Ловко же ты управляешься с пращой! — не сдержал своего восторга Газда. — Прямо-таки библейский Давид! Где только научился такому искусству?
— Там, откуда я родом, сему учатся с детства… — равнодушно ответил бывший пират. — Знаешь, какие игры у наших мальчишек?
Выстроят мальчуганы горку из валунов и обстреливают камнями, пока не развалят до основания! Так и обретают навык. Годам к восьми-десяти каждый владеет пращой не хуже меня…
Умение сие не раз их потом выручит. Зверя хищного поможет от стада отогнать, сбить в лет ястреба, повадившегося таскать кур, да мало ли еще чего…
— Ястреба в лет? — изумился искусству датских пастушков Дмитрий. — Воистину век живи-век учись!
— Мы и учимся! — кивнул ему датчанин. — Посему и достигаем высот в своем ремесле. Но такая дичь мне чести не принесет.
Я, может, и не хуже Давида бросаю камни, да только наш пленник — не Голиаф, а пакостник мелкий с повадками хорька…
— С хорька хоть шкуру снять можно! — усмехнулся Газда. — А от сего ирода какой прок?
Глухо застонав, Ловчий открыл глаза. Подхватив его под локти, Харальд и Газда прислонили татя к стволу поверженного бурей дерева.
— Что ж ты так! — обратился к пленнику с укором Бутурлин. — Помнится, обещал в Поганине привести нас к княжне, а при первом же удобном случае дал деру…
Негоже, Ловчий, отступать от своих слов!
— Ничего, впредь не отступит! — сурово нахмурился Газда. — Я прижгу ему пятки головней, дабы удирать несподручно было!
Тогда и поглядим на его прыть!
Не знай Дмитрий нрав своего друга, он бы попытался отговорить его от сей затеи. Однако нужды в том не было. Казак не отличался жестокостью. Если он и вспомнил о раскаленной головне, то лишь затем, чтобы дать острастку татю.
— А что будет, когда я приведу вас к княжне? — вопросил Ловчий, обводя своих пленителей мутным взором. — зарежете ведь, как собаку!
— Зарежем, если не приведешь!.. — Газда схватился за рукоять ятагана, но, встретив взгляд боярина, передумал доставать клинок из ножен. В глубине души они оба разумели, что едва ли добьются толку от пленника запугиванием.
— Я же же сказал, что отпущу тебя с миром, — мягко произнес Дмитрий, — или тебе мало моего слова?
— Почему я должен тебе верить? — скривил губы тать. — Знаешь, сколько мне довелось встречать люда, преступавшего свои клятвы?
— Верно, по себе о других судишь? — презрительно фыркнул Газда.
— По себе? — пленный гневно сверкнул глазами. — Много ли ты обо мне знаешь, что берешься злословить?!
— Достаточно! — хмуро усмехнулся казак. — Чупера да серьги тебя лишили за предательство Христовой Веры и переход в Ислам…
— Откуда тебе сие ведомо? — поднял на друга удивленный взор Бутурлин.
— Не велика хитрость… — брезгливо отвернулся от пленника Газда. — Когда я отводил его по нужде в кусты, то разглядел на нем турецкую метку!..
— Молвишь об обрезании крайней плоти? — полюбопытствовал не видавший прежде такой диковины Харальд.
