— О нем самом! — угрюмо выпятил подбородок казак. — Верно, сей малый угодил к туркам в полон и, желая избавиться от рабской цепи, сменил Веру…
Потом вернулся в родной край, хотел зажить прежней жизнью, да не вышло! Разглядел кто-то из односельчан то, что мне давеча на глаза попалось.
Его и прогнали прочь, лишив права зваться казаком. Еще мягко обошлись! За такие дела могли зарыть живьем в землю, однако лишь пролили на темя горячее масло да вырвали из уха серьгу!
— Так ведь было, Ловчий?
— Так, да не так! — метнул в Газду злобный взгляд отступник. — Говорю же, не все тебе обо мне известно!
— Да ну! — хрипловато рассмеялся Газда. — Я и сам прошел турецкий плен да галеры! Что ты можешь рассказать такого, что мне не ведомо?
— Галеры ты, может, и прошел, — с болью вымолвил пленник, — да, видно, избежал того, что турки со мной сотворили!
— Как же они с тобой обошлись? — подался вперед Бутурлин. — Молви, Ловчий! Мы не станем глумиться над твоими страданиями.
— Мы из набега на Кафу морем возвращались… — обратился мыслями в былое тать. — Да только повстречали турецкий боевой корабль.
Обстреляли нас басурманы из пушек, сшибли мачты с парусами, на абордаж пошли. Мы бились, как одержимые, но что с того толку, коли турок впятеро больше!..
Меня да еще двух казаков взрывом пороха оглушило, и янычары не стали нас добивать. Бросили без сознания в трюм да в ту же Кафу на невольничий рынок свезли.
Выстроили на площади вместе с другими пленными. Я мыслил, закуют в кандалы да по галерам разведут. Не тут-то было!
Басурманам мало было в рабство нас обратить. Они еще возжелали сломить в невольниках казачий дух.
Посреди рынка возвышалась плаха, на коей казнили строптивых рабов. Гляжу, лежит на ней четвертованный казак. Руки, ноги кровавыми лоскутами вниз свисают, но в глазах еще теплится жизнь.
Подходит к пленным Ага с янычарским ортом, тычет казакам по выбору в руки саблю. Молвит: «убьешь смутьяна — спасешь свою жизнь!»
Первый из пленных, к кому он обратился, отверг предложени, е и янычары снесли ему голову. Ага подходит ко второму. «Может, ты будешь умнее?» — вопрошает.
Казак помотал головой, его тоже зарубили. Кровь брызнула во все стороны, залила мое лицо. Вижу, турок ко мне обернулся…
Как я тогда молил Господа, чтобы пронес он мимо сию чашу! Только не сжалился надо мной Создатель!..
— И ты убил собрата? — зло воззрился на Ловчего Газда.
— А что я мог поделать?
— Не брать в руки саблю!!!
— Я бы и не взял! — тать болезненно поморщился, открыв на миг неровные зубы. — Но не было у меня иного выхода! Сам бы голову сложил, как те двое, и раненого бы не спас. Не я, так кто-нибудь другой его бы прикончил…
А не взялся бы никто из пленных добить сего бедолагу, многие бы еще жизнью поплатились. У турок к христианам жалости нет!
— Выходит, ты еще благодететелем стал! — криво усмехнулся Газда. — От греха других спас и от смерти!
— Да, спас! — зло огрызнулся Ловчий. — Благодари Господа, что тебе не пришлось побывать в моей шкуре!..
Скажу, как на духу: к тому, чтобы взять саблю, меня сам умирающий подвиг. Шепнул: «избави от мук, брат! Мне все одно не жить, так хоть других убережешь от гибели!»
Я и добил его одним ударом. Думал, на том мои мытарства завершатся, однако турки рассудили по-иному. Погнали меня в хамам по наказу Аги. А когда смыл с себя кровь, выдали одежонку басурманскую и отвели к мулле…
Что он говорил и что со мной делал, помню плохо, — как в тумане все было. Лишь тогда в себя пришел, когда моей плоти нож коснулся! Едва кровь уняли, мулла молвит: «теперь ты слуга Аллаха, имя тебе — Ибрагим!»
— А как звали до того? — полюбопытствовал Харальд.
— Петром кликали… — опустил взор пленник.
— Петром?!! Тьфу! Тьфу! — презрительно сплюнул Газда. — Надо же, какого тезку послал Господь! Или, может, Аллах?!
— Аллах — это и есть по-ихнему Господь… — поморщился Ловчий.
— Откуда мне знать такое? — возмущенно фыркнул Газда. — Ты у нас турок, тебе виднее!!!
— Что попусту браниться? — урезонил друга Бутурлин. — Что утеряно, того не вернуть! Сказывай, Ловчий, что дальше было…
— А что сказывать? — грустно усмехнулся вероотступник. — Турки поставили меня надсмотрщиком на галере…
— Выходит, ты таких, как я, плетью по спинам охаживал! — скрипнул зубами Газда.
— Охаживал, верно! — не стал запираться пленник. — Откажись я взять в руки плеть, янычары меня самого бы к лавке приковали или обезглавили на месте. Однако за то время, что мне довелось пробыть на галерах, я никого не засек насмерть!
— Не знаю, что и сказать! — развел руками Газда. — Прямо божий праведник!
— Праведником меня назвать трудно, — проглотил издевку пленный тать, — но извергом я тоже не был…
Многие из галерных рабов с завистью на меня глядели. Надо же, как повезло парню! Невольник не лучше других, а смотри, выбился в люди! С плетью расхаживает вдоль рядов, пока иные на весла налегают.
А у меня лишь одна мысль в голове: как ноги с той галеры унести? Немало перебрал в уме способов побега, дабы сыскать верный путь на волю…
