Я ранила его достаточно, чтобы он избегал даже видеть меня, но не настолько, чтобы
оставить меня в полном одиночестве. Понятия не имею, что это значило. Он заявил, что
любит меня, и я, безусловно, тоже любила его. Даже теперь, после моей ошибки на парковке,
ужасного открытия Денни и драки, из-за которой я до сих пор просыпалась с криком, я
любила его и тосковала по нему. Но мне была понятна его потребность сторониться и в
конце концов отпустить меня.
Пока мы ждали, пришла Дженни. Она присела на постель рядом. Время шло, и она то
и дело поглаживала меня по руке или поправляла мне волосы, обнажая желтевший синяк.
Она рассказывала всякие байки о баре и дурацких выходках клиентов. Затем начала говорить
о том, как Эван и Мэтт скооперировались против Гриффина, но быстро умолкла, едва
упомянула их имена. Не знаю почему – либо решила, что я не хочу слышать о людях столь
близких к Келлану, либо Келлан тоже фигурировал в этой истории. Я не смогла заставить
себя спросить.
Анна приняла эстафету, едва промелькнуло имя Гриффина, и к концу ее монолога
даже милая, ко всему терпимая Дженни сидела вся красная. Анна как раз потешалась над
этим, когда в дверь вошел Денни.
Он приветственно помахал, и меня поразил его неформальный наряд… в будний день.
Когда я спросила, не нужно ли ему на работу, Денни пожал плечами и объяснил, что взял
выходной, чтобы помочь мне устроиться. При виде выражения на моем лице он вскинул
брови и сухо заметил:
– Что они мне сделают – выгонят?
Улыбнувшись, я поблагодарила его, и мы все дружески болтали, пока меня не
выписали.
Через два часа я любовалась видом на Лейк-Юнион, открывавшимся из окон
квартиры с двумя спальнями, которую моя сестрица умудрилась найти и снять за один день.
При том, конечно, что апартаменты были крошечные. В кухню поместились плита,
холодильник и посудомоечная машина. Лист «Формайки»[28] поверх нее образовывал стойку.
Спальни располагались в разных концах короткого коридора. Я не удержалась от улыбки
при виде сестринского шкафа для одежды, который был вдвое больше моего. В моей
комнате имелись циновка и зеркальный комод, а у Анны – матрац, положенный на низкую
раму, и прикроватный столик. Ванная годилась только для душа и уже ломилась от
косметики сестры. Гостиная была объединена со столовой, а есть нам предстояло за шатким
раскладным столом. Оставшееся пространство занимали допотопный оранжевый диван и
кресло, которое я по личному опыту считала самым удобным на свете. Сердце сжалось,
когда я провела рукой по его спинке. Это была вещь Келлана… Единственный сравнительно
приличный предмет мебели, каким он владел.
Денни с любопытством следил за мной. Я ощупала свое лицо, несколько раз
сглотнула и села на уродливый рыжий диван. Денни наскоро состряпал мне небольшой ланч
из готовых продуктов, Анна ушла на работу, а Дженни уселась рядом и включила крохотный
телевизор, приютившийся в углу. Показывали какую-то мыльную оперу. Я краем глаза
смотрела вместе с ней, поедала приготовленный Денни сэндвич и поглядывала на уютное
кресло, которое пустовало.
Всю следующую неделю я восстанавливала силы, обживалась в новом доме,
привыкала к причудам сестры и налаживала преобразившийся быт. Днем приходила
Дженни, иногда – вместе с Кейт. На пару они пытались выкурить меня из квартиры и
уговаривали вернуться к «Питу». В обоих случаях я мотала головой и нежилась под
одеялами на страшенном диване, который нравился мне все больше и больше.
Сестра же отвращала меня от работы известиями о том, что в ее кабаке подыскивают
еще одну девушку, а сестрам вообще светят фантастические чаевые. Я вспыхивала при одной
мысли об этих тугих шортах. Тогда она возвращалась с неприличным количеством налички,
а иногда – с лапами Гриффина, плотно прилипшими к ее до нелепого тесной форме. В такие
вечера мне хотелось, чтобы квартира была чуть побольше или хотя бы обогатилась
звукоизоляцией.
Денни заезжал ежедневно по дороге с работы. Сначала я восхищалась его чуткостью
после всего, что я ему сделала. Но я заметила эмоции, которые он не хотел мне показывать:
напряженность во взгляде, когда он смотрел на кресло Келлана, печаль, с которой он
поглядывал на мое тело, и чувство вины, всячески подавляемое при виде моего синяка.
Голос тоже сводил на нет непринужденность его действий. Он становился жестче,
стоило заговорить о нашем прошлом. Я старалась не ворошить былое. Если речь заходила о
том самом вечере, Денни буквально давился, сбивался и начинал разговор заново, а я делала
все, чтобы упоминать об этом еще реже. И он вообще отказывался говорить о Келлане,
ограничиваясь признанием, что видел его лишь изредка, но, если это случалось, их
отношения бывали «задушевными». По сути, его голос теплел, а акцент усиливался от
