Маргарита Петровна, испуганная, в старенькой застиранной ночнушке, спросила:
— Что-то случилось?
— Ой, мам… Ты меня напугала… Прямо привидение…
— Что-то случилось? Ты от кого-то пряталась?
— Да ерунда… Прицепился на свадьбе один алкаш…
Маргарита Петровна всмотрелась в дочь.
— Боже… Что это на тебе надето?
Начинается.
— Мам, прошу тебя…
— Лена! Это не шутки! Ты говоришь, что к тебе приценился алкаш, убегаешь, шпионишь у окна… Но было бы странно, если бы к тебе не цеплялись алкаши! Ты выглядишь просто вызывающе!
— Я знаю! — почти крикнула Лена и зло уселась за стол. — Я сама все знаю! Тебе совсем не обязательно мне это говорить!
— Но как же мне не говорить…
— Мама!
И почему-то не было ни сил, ни желания объяснять. И объяснять, собственно, было нечего. Сплошная иррациональность, глупость на тупости. Но ведь зачем-то это надо было?
— Ты так изменилась в последнее время. — Маргарита Петровна присела рядом, взяла на руки сонную Мурку. — Я просто не узнаю тебя.
— Я сама себя не узнаю. Но я ничего не могу сделать.
— Ну, да…
Мама была такая растерянная, удивленная. Жалко ее до слез. Но и себя жалко! Всю жизнь быть серой умницей, потом открыть в себе какие-то другие таланты, очень приятные, позволяющие увидеть другую жизнь. Причем эта другая жизнь не заканчивалась ресторанами и вниманием мужчин — сегодня Лена это поняла. Другая жизнь в целом давала право на другое. На новый воздух, новую дорожку, ведущую к какому-то приятному абсолюту, мечте, которую пока не получалось сформулировать. Только с таким телом и с таким рискованным образом мысли и поведения можно было быстро куда-то двигаться. Во всяком случае, Лене так казалось. А двигаться очень хотелось, и маленькая старая квартира с обоями, которые ни разу не переклеили, казалась унылой каталажкой.
— Мама. Я уже взрослая.
— Тебе это только кажется, Лена.
— Да? А когда же я официально стану взрослой?
— Для меня — никогда.
— Ну и что же? Мне теперь жить с оглядкой на то, что я гожусь тебе в дочери, и поэтому не имею права на взрослое поведение?
Седая, встрепанная Маргарита Петровна в ситцевых рюшечках стала серьезной, как педагог на лекции. Смешной контраст. Тут еще эта старая кошка с одуревшей от яркого света моськой…
— А что ты называешь «взрослым поведением»?
— Возможность одеваться и вести себя так, как хочется…
Тишина. Только часы тикают.
— Хорошо. Веди себя, как хочешь. Надеюсь, я воспитала тебя достойно, и это поможет.
Лена хотела прокомментировать, сказать что-нибудь едкое… Но мама уже встала, не очень ловко развернулась и тихо удалилась к себе.
— Что? — сердито спросила Лена у Мурки. — Ты тоже считаешь, что я веду себя недостойно?
Мурка так не считала.
— Вот и правильно, молчи.
Такая каша. Сергей. Свадьба. Платье как у порнозвезды… И завтра — поход на телевидение! Как же она могла забыть-то? Вот он — повод не лить слезы! Вот она — рука помощи судьбы!
И настроение откуда-то взялось, и глухая ночь зазвучала вдруг цикадами…
— А ведь все не так уж плохо, да? Все хорошо, кошка! А будет еще лучше!
Подошла к окну, посмотрела в зеркало окна на себя, вызывающую. Так и надо. Надо быть вызывающей. Только пользоваться слезостойкой тушью. Или не плакать. А так все нормально.
— Ну, чего ты меня все время достаешь? — шепотом рыдала Анжелка, комкая простыни. — Когда ты уже от меня отстанешь?
— Никогда.
— Дура! Идиотка!
Наташа молча отвернулась, уткнулась взглядом в пухлую ямочку на локте Виолетты. Элеонора прижалась носом к стенке и теперь сопит как маленький бульдог. Спят. Устали. А у Виолетты на подбородке остались мазки белого крема от торта, так и не умылась.
На лежанке Анжелки лились горькие слезы, а здесь, на «втором ярусе», такая пастораль! Сладкие, сонные детки, пахнущие свадебным тортом… Но отчего же так неспокойно? Вряд ли из-за Анжелки, к ее истерикам Наташа уже привыкла. Тогда почему?
Ей не пришлось долго искать. Болевая точка — вот она, на поверхности. Яковлев.
Наташа еще поворочалась на краешке кушетки, попыталась найти положение, в котором она не падала бы и не думала о Яковлеве. Не получилось.
— Проходи! — сказала Оля и сбросила сумку на пол. — Хоум! Суит хоум!
Яковлев аккуратно ступил на скрипучий коврик, потер большие подошвы. В квартире было тихо и неприбрано.
— Родичи в командировке, — весело сообщила Оля.
Ах, эти родичи, так вовремя уезжающие в командировки и на дачи! Как много в судьбе детей зависит от этих дач и командировок!
Оля пошумела чем-то в темноте комнаты, а потом вышла уже в сопровождении музыки.
— Группа «Лед Зеппелин», слышал такую?
Витя кивнул, хотя группу не слышал. Он вообще в музыке не очень… И со временем у него не очень… И метро уже почли закрыли, а ему еще добираться… Проводил девушку, и пора бы уже того… домой мчаться… До свидания… Было приятно позна…
— А ты можешь остаться здесь! Говорю же, у меня никого до завтрашнего вечера не будет!
Она смотрела на него честными глазами. Никаких шалостей. Ну, почти никаких. Оставайся, парень. Мы с тобой такие чудесные, нам будет зашибенно хорошо.
— Оль, — Яковлев почувствовал смятение. Даже тревогу. — Мне правда… Я ведь… Я пойду, хорошо?
