Заиграла музыка, и пары рванули танцевать. Ух, и зрелище! Они все вертелись, изгибались, вращали попами, умопомрачительно дрыгали ножками, обнимались, скользили, прижимались — кто во что горазд. Пятилетняя Элеонора пищала от восторга, как резиновая игрушка. И все время пыталась обратить внимание Наташи на себя и на Анжелику.
— Мы здесь! Наташа! Мы здесь!
И пару раз Наташа подмигнула им, улыбнулась. Восторгу малявок не было границ.
— Это наша сестра! — разорялась Анжелика. — Вон та, самая красивая!
Рома и Наташа танцевали вдохновенно. Уже на второй минуте стало понятно, что они подготовлены лучше многих других, и для этого совсем не обязательно было разбираться в танцах. Они были увереннее, они двигались, как сиамские близнецы — очень спортивные, сексуальные сиамские близнецы. Ромин лоб покрылся благородной испариной, черная прядь волос прилипла к нему, от этого у танца появился сильный мелодраматический уклон.
— Господи, как это красиво! — шептала Роза Наумовна, прижимая платок к глазам. — Он великолепен! Просто великолепен!
Иван Иванович широко улыбался и похлопывал жену по плечу.
В конечном итоге им присудили второе место.
И наконец-то к танцорам можно было подойти.
— Почему второе место? Вы танцевали на первое! А то и выше! — возмущался Иван Иванович, но было видно, что он горд и доволен, а оценками оперирует просто так, в силу советских комплексов.
— Рома! Душа моя! Ты был несравненным! Я плакала, когда смотрела! Это должно иметь продолжение! Ты так талантлив! — Роза Наумовна вытирала лоб сына, целовала его, прижимала и тут же снова отстранялась, чтобы рассмотреть свое великое произведение, своего волшебного красавца.
— Наташка! Наташка! — скакали Элеонора с Анжеликой. — Мы тебя видели. Ты так клево танцевала! И даже ни разу не упала!
— Хорошее платье! — заметила Ирочка и тронула пальчиком бисерную тесемочку. — Откуда?
— Дали на время танца.
— А, — Ирочка успокоилась. — На время… Это хорошо…
Лена молча обняла подругу и хотела ей рассказать о том, как ей трудно, как больно убивать любовь. Но потом сдержалась — с колоссальным трудом, отошла. Уступила место однокласснику Яковлеву.
— И ты здесь? — Наташа отдала грамоту сестрам, сама села и стала разматывать забинтованную пятку. Она танцевала с больной пяткой?
— Чего это у тебя?
— Натерла. Давно не танцевала. Чего пришел?
— Ну, ты звонила вчера. Я хотел узнать, зачем звонила?
— Ошиблась номером.
— Да ладно.
— Говорю тебе: ошиблась номером.
И пошла переодеваться, переваливаясь с ноги на ногу. Смешно. Вроде обычная матросская Наташкина походка, но вот с этим воздушным платьицем смотрится, как анекдот.
— Наташ! Ты здорово танцевала! Когда еще можно будет посмотреть, как ты танцуешь?
— Никогда!
— Почему?
— Потому что я больше не буду ходить на танцы!
Яковлев догнал ее, перегнал, заглянул в глаза.
— Ты что, серьезно?
— Да.
— Но почему? У тебя так классно получается!
— Потому что мне надо работать. Ясно? Некогда мне ерундой заниматься!
Яковлева отшатнуло. Почти крикнула, даже чуть-чуть толкнула. Ну почему она так…
А вечером Ирочка, гитарист Э. и зареванная, молчаливая Лена пошли на концерт группы «Мираж». Концерт проходил во Дворце спорта, народу было много, очень скоро стало жарко и весело, хотелось танцевать. А когда на сцене появились бойкие, жизнерадостные музыканты в кожаных одежках, провоцирующих любого честного человека, когда зазвучали первые аккорды до боли знакомых песен, вот тогда все и пришло в движение. Пол, потолок, люди справа, люди слева, затылки впереди, голоса сзади. Ирочка визжала и вместе со всеми орала:
— Наступает ночь! Зовет и манит! Чувства новые тая-а! Только лишь поверь! Что ночь сильнее дня-а-а-а!
Гитарист Э. молча дергал головой, с ревностью и любопытством следил за пассажами и прыжками гитариста группы «Мираж». Гитарист «Миража» был маленький, верткий, он красиво и широко расставлял ноги, задирал расписную гитару выше головы. Но больше всего поражала воображение его прическа, со второго ряда неотличимая от лохматой черкесской шапки. И казалось, что гитарист — это сильно возбужденный, растревоженный герой фильма «Свинарка и пастух», сменивший посох на гитару…
Лена хотела войти в резонанс с высоким искусством, но не могла. Все казалось ей фальшивым, ненатуральным. Понять, почему другие радуются в то время, когда все так плохо, черно, безнадежно, у нее не получалось.
А утром у нее был очередной выезд на съемки черт знает куда. И пока операторы, зевая, таскали в машину аппаратуру, Лена бродила по телевизионному крылечку, пинала окурок, ежилась и все пыталась понять, где же у боли предел? А раннее утро поздней весной такое прохладное…
— Лен! Что ты там грустишь? Давай греться!
Еще тронуться не успели, а оператор уже подготовил стаканчики. Желающих поддержать начинание в такой час нашлось немного, в основном мечталось о кофе, диване и тапочках.
