Заиграла музычка, и народ окончательно сместился к художникам. Ух, чего там началось! Ох, как залетали кисти, как зафыркали модели, страдая от первых холодных мазков! И голые кругом! Много голого тела в разных позах и конфигурациях, отчаянная суета художников, которые как-то сразу и сами оголили торсы или хотя бы предплечья, спасаясь от краски и жары. Через десять минут все это стало напоминать бой быков или битву гладиаторов, с той разницей, что у гладиаторов была если не одежда, то хоть щиты для прикрытия, а быкам одежда не требовалась в принципе…
— Давай-давай! — кричали люди.
Шеф улыбался и играл кисточкой.
Гарик отошел к зрителям и оттуда посылал в космос отчаянные мольбы…
Наташа окончательно сбросила рубашку. Осталась в старых джинсах, кроссовках и фабричной маечке.
Одобрение на мужских лицах. Безразличие на женских. Вспышка фотоаппарата.
Наташа расстегнула пуговку джинсов и легким движением бедра спустила их вниз. А потом просто вышагнула из кучки старых одежек, по ходу стащив и кроссовки.
В носках и в майке. Забавный ход. Зрители заулыбались. Какая милая сегодня программа!
Наташа аккуратно присела, стянула носочки — старенькие, застиранные, в ворсинках и катышках, а потом сразу и майку. Чего томить людей?
Вспышки и вспышки. И вспышки, и вспышки, и вспышки. И блестящие глаза людей в паузах между вспышками.
А грудь у Наташи была что надо…
И все остальное было что надо…
Поэтому когда она избавила себя и других от необходимости видеть нелепые детские хэбэшные трусишки и предстала во всей своей первородной красе, залу стало ясно, почему именно этой девушке даны такие авансы и счастье подставить свое тело под кисть Великолепного Шефа…
— Ой, мля, — сказал шеф, вытирая рукавом лоб. — Ой, какая красота! Дайте отдышаться!
Завертелся в поисках помощи и поддержки, счастливый, довольный по самые помидоры.
— Давай-давай!
— Рисуй, а то мы сами разрисуем!
— Пал Палыч! Держись! Мы с тобой!
— Да что мне с ней делать-то? — Пал Палыч истерично смеялся, разводил руками, краска капала на пол. — Я ж даже линию провести не смогу! У меня все колотится!
— А ты ее на пол уложи!
— Ты ей торговый знак нарисуй на левой сиське!
— А ты ее отведи за угол и там порисуй как следует!
— Ой, пацаны! Я после такого подарка не то что рисовать — говорить разучусь! — Пал Палыч повернулся к своей модели, завращал глазами, пытаясь объять взглядом все сразу, отчего на его лице появилось выражение ребенка, которому разрешили в магазине игрушек выбрать один, но любой подарок, и его колбасит не по-детски, поскольку хочется все сразу…
— Ой, мама дорогая, — Пал Палыч нерешительно ткнул кистью куда-то в область Наташиного плеча. И сразу же по плечу вниз потек горный ручеек синей краски.
— Вот видишь? Само все получается!
— Давай, когда еще тебе красивая девка разрешит на себе картинки рисовать?
— Напиши на ней: «Не забуду мать родную»!
Пал Палыч нервно хихикал и произвольно ставил точки на разных участках предоставленного ему тела. Каждое попадание встречалось зрителями на ура, комментарии и советы сыпались ведрами, атмосфера была праздничная, все улыбались.
Наташа просто закрыла глаза и ждала, когда это кончится. У нее было одно приятное умение, приобретенное: она умела выключать все чувства и в добровольной коме переживать острые моменты. Вот сейчас был очень острый момент. Настолько острый, что Наташа понимала: жить после такого позора не имеет смысла. Но деньги останутся.
— Ну, пацаны…
Гарик был похож на счастливого молодого ученого, который только что успешно осуществил запуск экспериментальной модели вечного двигателя, его глаза светились тихим счастьем.
— Какое красивое тело! — сказал кто-то из «творческих». — Вы, девушка, из какого агентства?
Поскольку девушка не отвечала, «творческий» оторвал взгляд от ее груди и взглянул в лицо. И понял, что с таким лицом девушка не может быть в агентстве. Тихо удалился, продолжая издалека рассматривать ее уникальные формы и сокрушаться по поводу несправедливой судьбы, которая так распорядилась, что вот лицо у девушки совсем никуда не годится…
— Выпейте горячего чаю! — сказали над ухом.
Над ухом Наташи.
А прошло уже время. И стоять было зябко и трудно.
Так что на чай Наташа отреагировала. Вернее, отреагировал ее скорченный, продрогший до трупного состояния организм.
Просто официантка, знакомое лицо. Протягивает дымящийся пластиковый стаканчик. Как хорошо! Наташа запустила внутрь горячее, почувствовала, как отступает судорога, выдохнула.
— Слушай, может тебе коньячку? — шеф неожиданно догадался, что девушка, которую он размазывает последние тридцать минут, минимально живая. И посмотрел ей в лицо.
— Не надо, — сказала Наташа. — Рисуйте быстрее, пожалуйста.
А он притих, рассматривая ее отметины, потом тихо поинтересовался:
— Это где тебя так угораздило?
— Не важно.
— Ты не подумай, я не пристаю… Просто интересно.
— Неинтересно.
— Ладно.
Шеф отложил кисти, обернулся к Гарику:
— Все, хорош. Накройте ее чем-нибудь, водки дайте. Чего стоишь?
