В определенный момент трагедии человек окончательно сливается со своим двойником в единое воображаемое целое. Конечность двойника ужасает его призраком смерти, но еще больше привязывает к себе: сначало человек наслаждается Эросом, а затем смакует травму, наслаждаясь Танатосом – обратной стороной Эроса. Двойник противится освобождению личности: идеальный партнер берет человека в плен, препятствуя его встрече с реальностью. Экран детерминирует субъектность. Порой избавиться от двойника можно лишь ценой своей смерти, сопряженной со смертью двойника, в едином фантазме с которым пребывает человек. В фильме Ф. Кополлы по мотивам мистериального романа М. Элиаде «Юность без юности» главный герой, разбивая фатальное зеркало, как Дориан Грей, убивает себя. Происходит смерть двойника, смерть идеального портрета, смерть экрана. Целью этой смерти является встреча с действительностью как акт полной настоящей любви. Пусть даже эта реальность оказывается смертельной, но она – живая, ее аналогом в божественном мире выступает онтологическая истина. Мы имеем дело с кенозисом – низведением субъекта в нулевую точку, с которой начинается Воскресение, полным унижением божественной субъектности. Герой романа Э.Р.М. Ремарка «Три товарища», который действительно любит свою онкологически больную девушку, любит её саму, а не её отражение в двойнике, перед ее смертью выполняет её просьбу – дать ей маленькое зеркальце, – чтобы она посмотрела, как она осунулась и подурнела. Но, чтобы избавить ее от смущения перед двойником, он размывает гладь зеркальной поверхности своим дыханием. По сути, убивая двойник и умирая сами, мы смертью попираем смерть, входя в режим Пасхи. Мы прерываем этот мир, с его бесконечной трансляцией фатального режима наслаждения, мы механически обрубаем диалектическую цепочку символических означающих, выходя из трансгрессии страхов, фантазмов и удовольствий. По ту сторону Эроса и Танатоса лежит подлинная любовь.
Человек наслаждается Другим, принося себя ему в жертву или принося Другого в жертву себе. Чтобы избавиться от принудительной эстетики наслаждения, садистского или мазохистского, нужно разорвать как с эротическими, так и с танатологическими желаниями, то есть, выйти за пределы режима желания как такового, прекратить желать. Либеральные утопии левого популизма как фантазм добровольного социального участия (идолы рынка) и националистические утопии правого популизма как фантазм добровольной этнической истерии (идолы рода) – это всего лишь мифологические нарративы Эроса и Танатоса, производные от инстинктов жизни и смерти, образованные на базе страха судьбы и страха вины, в силу нехватки мужества быть частью и мужества быть собой соответственно. Идеальный возлюбленный и демонический возлюбленный – это одно и то же лицо: вспомним, как художник Михаил Врубель писал свою музу, Эмилию Прахову, сначала в образе Богоматери, а потом – демона. Не нужно обожать экран и не нужно проклинать его: достаточно просто отстраниться, чтобы выйти из режима поклонения идолам. Освобождение от желаний давно известно как предельное сакральное состояние одухотворения в традиционных религиях: буддийская нирвана, индуистское самадхи, сатори в дзен, исихазм в христианстве, фана в суфизме и так далее. Избавление от желаний в любви рождает подлинное чувство любви к Ближнему, когда ты любишь другого человека не в силу своей нехватки, которую он поддерживает, и не за «что-то», а просто так, в реальности его действительных качеств, – как высоких, так и низких, как гениальных, так и неприглядных, – спокойно соединяя свою нехватку, свои недостатки, с его недостатками. Осознанное слияние двух нехваток, двух одиночеств, двух пустот – это обоюдное принятие, принятие Другого как Ближнего и принятие Бога как Отца, это – мужество принять Его принятие как ответ на последнюю из возможных тревог – тревогу пустоты и отсутствия смысла. Ответом является любовь. Любовь вне Воображаемого – это не наслаждение Другим, а служение ему, не романтизм, а альтруизм.
