Мы боимся посмотреть на живого человека, как на тело. Речь идет о том особом случае, когда физическое тело, например, спина, рука, кожа, даже просто глаза (вне магии взгляда) является голым объектом-вещью Das Ding, указующим на уязвимость человека, на его обнаженность перед лицом смерти. Именно такое тело перед лицом гибели Левинас назвал собственно «лицом»: не обязательно лицевой частью тела, но телом вообще. Пример – очень прост: лицо – это спина человека в очереди на ожидание расстрела. Недаром социальные сети, особенно глобалистический Фейсбук, лицемерно призывая к милосердию, толеризируют ненависть тем, что скрывают от человека непристойные сцены с военными преступлениями, оставляя его в неведении относительно злодейств, в неведении относительно смерти как таковой. Зона мещанского комфорта, в которую человек бежит от опыта смерти, никого от смерти не спасает: она просто заслоняет на какое-то время от человека смерть, делая его изнеженным, неподготовленным к борьбе с ней. Только расшивка является предпосылкой к перепрошивке, только погружение в бездну позволяет увидеть экзистенциальный мост через нее, только принятие опыта смерти позволяет переработать и преодолеть страх перед ней и достичь победы над смертью, места, где для нее нет места, Воскресения, самости, катарсиса, перестройки субъектности. Забота о недопущении слабой психики к реальности травм на самом деле является ложной заботой, идеологической завесой, сшивкой, мешающей познать и переработать Реальное с целью своего морального совершенствования. Страх перед телом заставляет поощрять зло. И делается это как сознательно, так и бессознательно, на тонкой грани чувства и мысли. В мире бесстыдств информационной порнографии, когда Интернет переполнен сценами смакования насилия, тем не менее, нельзя показывать обществу расстрелы мирного населения Донбасса, потому что это – живое тело и потому, что это тело «плохого Другого», не соответствующего интересам транснационализма. Гораздо проще добавить развлекательности и юмора, чтобы придать трагедии комические черты.
В суфийской легенде о любви Менджнуна к Лейле повествуется о том, что, когда пара влюбленных, пережив невероятные сложности по воссоединению, осталась, наконец, наедине, Менджнун сбежал от своей избранницы, потому что та мешала ему писать о ней прекрасные возвышенные стихи. Он предался этим занятиям в уединении, в пустыне, предпочтя идеал куртуазной мечты реальной женщине. Тристан и Изольда демонстрирует трагичность любви к воображаемому образу, когда кастрация Воображаемого, утрата двойника и встреча с Реальным, приводит к смерти. «Трагическая», или мелодраматическая, любовь может существовать исключительно по отношению к иллюзорному сценарию человека, но не к самому этому человеку. Между партнерами стоит метафора, дистанция взгляда, зеркало. Комичность трагедии прекрасно обыгрывается в любовных похождениях Дон Кихота, представляющих собой пародию на высокие рыцарские чувства. Владимир Сергеевич Соловьев определяет куртуазность как антипод подлинной любви, представляющей собой жертву эгоизма ради спасения индивидуальности[158].
