Инаковость допускается и культивируется, но эта инаковость носит характер удовлетворения эгоистических пристрастий. Инаковость – до определенных пределов, задаваемых «Я». Настоящая, абсолютная, не выдуманная инаковость пугает, особенно, если она намекает на тождество, на сходство нехваток: ведь враг должен быть врагом, а кумир – кумиром. Человеку легче воспринимать другого человека как приручённое отличие, используя его, как турист использует некую сувенирную диковинку. Отсюда – амбивалентное отношение к Другому по формуле «подойти – отдалиться», передающей нуминозное переживание собеседника как «тайны». При этом подсознательно человек желает разрушит зеркало двойника, чтобы воспринять настоящего Другого, во всей его ужасной и трагической сущности, во всей его, выражаясь психоаналитически, невыносимости и монструозности предельного объекта-вещи. Другой несет тайну меня самого. Это – желание сохранить и разбить зеркало одновременно. Выйти из иллюзорных отличий в отличия подлинные, постигнув которые можно постичь и подлинное родство душ, единство, тождество с Другим как с Ближним. Большая любовь начинается с разочарования в «маленьком Другом»: «Друг! Не кори меня за тот взгляд деловой и тусклый. Так вглатываются в глоток: Вглубь – до потери чувства», – писала Марина Цветаева[153]. Необходимо выйти за пределы баннера, сценария, бренда «врага» или «друга».
Так называемые «мировые» медиа транснационального сообщества Запада иницировали коллективный чудовищный страх перед окончанием постмодерна, давно превращенного в инерцию новой тотальности. Они пугают нас тем, что якобы с концом постмодерна вернется жуткий классический «тоталитаризм» прошлого, воплощением которого рисуется, естественно, Россия. В основе страха лежит не только опасение перед несуществующим образом, связанным с демонизацией врага, но и ужас перед прекращением стадии зеркала. Поток образов не может быть остановлен. Существовать в нем – комфортно. Речь идет о растерянности перед паузой, которую когда-нибудь больше нельзя будет занять рекламой – пропагандой желания, возведенного в закон принудительного наслаждения. Другой, если его идентичность даст трещину, если он не сможет выполнять роль идеального двойника, пугает опытом смерти, и в то же время закрытый Другой закономерно к ней ведет. В мифе о Нарциссе есть момент, когда слепой провидец Тересий пророчит матери, что её красивый сын доживет до старости, если не увидит своего отражения. Зеркало медленно убивает, от зеркальной зависимости невозможно избавиться, поэтому экранная культура пронизана психоделическим восторгом «фасцинации»[154], похожей на наркотическое опьянение. В африканских ритуалах вуду Большая Маска как зеркало богов (Большого Другого) упразднялась как метафора, – в ней убирался момент Воображаемого в тот миг, когда она накрывалась тряпкой (Символическим) сразу после изготовления жрецами: ведь Маска скрывала непознаваемую тайну, маска божества была самим божеством, в слиянии буквального и фигурального смыслов, а божество – невозможно в качестве зеркала, непознаваемо, на него невозможно смотреть. Мы имеем дело с первой попыткой устранения магии взгляда в истории. Это и было Реальным, напрямую транслированным в Символическое в первобытной культуре, на начальной, мимической, стадии развития культурной формы, когда, по Э. Кассиреру, имела место предельная конкретность и неразличимость идеального и чувственного содержания[155].
