Базовые вопросы бытия конвенционально, по умолчанию, считаются несущественными на фоне игр идолов. Минимизация традиционного модерного национального государства, попытка его дискредитировать как реликт «тоталитарного прошлого», сочетается с перформативным признанием национальных государств – сателлитов глобального космополитического рынка. Парадокс масок легитимируется и выдается за некую историческую объективность. Субъекты постмодерна превращаются в заложников собственных пещер, в маски трангрессии собственных перверзивных психических склонностей: будучи глубоко травмированными ими, они разыгрывают на экране собственные травмы и желания, подчиняясь клиповым законам креативности, американской мечты, прагматизма и карьеризма. Логика капитала на сегодняшний день – действительно неизбежна, поскольку инкорпорирована в психический и цифровой базис, и любые социал-демократические попытки перераспределения средств лишь временно облегчают симптомы. С другой стороны, связь между расходами на социальные нужды как причиной и финансовым кризисом как следствием расходов – это такой же фантазм, как образы героев на экране, он уже предусмотрен мультикультурной логикой. Утопия «неизбежности» – это smart-сила внушения. Капитал может переживать кризис и без социальных расходов, социальные же расходы могут приумножать капитал, но трагическая ирония этой ложной причинно-следственной связи в полной мере захватила бывшие страны коммунистической Восточной Европы, где семиотическая война Запада велась с особой настойчивостью, где неолиберальный экран устами богемного поколения реформированных социалистов («чикагских мальчиков») демонстрировал преимущества шоковой терапии «свободного рынка».
Модель поведения героини Шарон Стоун на экране, которая демонстрирует следователю свою развратность, – это модель поведение гегемонии неолиберального постмодернизма. На этом фоне трагикомичной является судьба бывших представителей советской номенклатуры в странах постсоветского блока. Ведь именно из них и состоят новые финансовые элиты. Свежеиспеченное поколение либерал-националистов представляет собой экс-коммунистов и использует имманентно свойственные тоталитарным режимам методы давления, слегка припудренные постмодерным макияжем. Экс-коммунисты привыкли к классическим стратегиям поведения: в информационной войне они предпочитают командно-административные запреты, директивную цензуру, а не газлайтинг, иронию и ползучесть. Императивность «генерала» входит в противоречие с манипулятивными практиками смарт-силы, которые разработали для своих колоний капиталистические коучеры транснационального мира. Примирить вторую и третью волну развития цензуры помогает гибридность: в обществе идолов пещер биовласть построена таким образом, что сочетает в себе сексуальную непристойность открытого шва и благонравие закрытого шва, постмодерную демонстративность (перформативность) и модерное лицемерие. Носителями закрытого шва прямого табу являются правые радикал-националисты: именно их состав пополнили в наибольшей степени бывшие коммунисты, привнесшие в новую идеологию старый символический язык и былые архетипы. Носителями же открытого шва являются «новые левые»: их ирония, утратив радикализм марксизма, по отношению к глобализму носит характер бесконечной ностальгии на маргиналиях истории, имитации тоски по диссидентству и ситуативных союзов с либералами. Вообще, конформистская спайка либералов с левыми силами, как новыми, так и старыми, как в виде постмодернистов, так и в виде догматикови и консерваторов, является прекрасным примером, как власть, осваивая новые и новые методы отстаивания себя, поглощает все возможные формы протеста, все попытки своего разоблачения, все намерения посмеяться над ней, ибо она сама первая смеется над собой, продолжая при этом инерциально перезагружаться.
