Писать заметки в стенгазету для инспектора таможенной службы Головкина было сущим бедствием. А тут приходилось писать для городской газеты. Он ходил по истоптанной ковровой дорожке кабинета и никак не мог придумать начало.
– Что знают люди о таможне? – спрашивал начальник, наставляя его на «писательский подвиг». И сам отвечал: – Ничего не знают. Борьба с проникновением через границу контрабандных товаров? Это ж – толика. Главное, из-за чего у нас голова болит, – внешнеторговые грузы. Поцарапают при погрузке какой-нибудь агрегат, кого ругают? А маркировка, упаковка грузов? Ящики сбиты не по правилам, буквы не того размера, как полагается. Не мы делаем, но мы виноваты, что отправили.
Говорить Головкин и сам был мастер. Но не писать. К тому же такую статью, в которой на двух страницах надо было сказать все.
Он подошел к столу, нерешительно написал заголовок:
«Контрабанда – это незаконный вывоз или ввоз товаров и иных ценностей через Государственную границу СССР. Она наносит большой экономический и политический вред. За контрабандную деятельность предусмотрена уголовная и административная ответственность. Уголовная ответственность наступает за незаконное перемещение товаров или иных ценностей через Государственную границу СССР, с сокрытием предметов в специальных хранилищах, либо с обманным использованием таможенных и иных документов, либо в крупных размерах, либо группой лиц, организовавшихся для занятия контрабандой, либо должностным лицом с использованием служебного положения…»
Головкин перечитал написанное, поморщился и решительно зачеркнул все.
– «Либо-либо», – передразнил он себя. – Сплошная уголовная ответственность.
– Тьфу ты, как наваждение! – выругался Головкин. – Контрабандой занимаются единицы, а рычим на всех. Ну и что? – возразил он сам себе. – Пусть все знают, чем это грозит…
В дверь постучали, и Головкин обрадовался, узнав по стуку своего давнего друга, контролера пограничного КПП прапорщика Соловьева.
– Ты-то мне и нужен! – воскликнул Головкин, подбегая к двери. – Что, по-твоему, таможня? Наше оружие – закон? А закон – это меч, какой стороной ни ударь – отсечешь, верно?
– Вроде бы, – улыбнулся Соловьев, привыкший к напористой разговорчивости друга.
– Суть правовой пропаганды сводится к тому, чтобы люди знали законы и понимали необходимость их нелицеприятности и безжалостности. Так ведь? Закон не может быть ватным. Это был бы не закон, а самое настоящее беззаконие. Таможня не должна брать на себя воспитательные функции. Таможня – как пограничная застава на экономическом рубеже страны. Впрочем, и на политическом тоже.
– Ты не забыл? «Аэлиту» отправляем, – спокойно прервал его Соловьев. – Ваши уже собрались, тебя ждут.
– Вот черт, – выругался Головкин. И заулыбался облегченно. – Ладно, потом напишу.
«Аэлита» совсем не соответствовала своему изящному названию. Это был низкосидящий широкоскулый сухогруз, заставленный контейнерами по самый мостик. Только ядовито-охряные, принайтовленные к мачтам стрелы кранов, резко выделяясь на фоне сочно-голубого неба, напоминали тонкие руки, молитвенно воздетые ввысь.
В тот самый момент, когда Головкин подумал об этих стрелах-руках, у него и появились первые признаки беспокойства, знакомые по другим осмотрам судов.
