— Я ожидала, что к тебе начнёт таскаться другая женщина, — гостья не давала уйти от темы. — Я ведь не в твоём вкусе. Тебе нравится колоться о подвздошные кости и с двух шагов не различать признаки пола, — Валентина на секунду опустила взгляд: перекрёсток ремней зажало между полушариями груди. — Надеюсь, это вообще — женщина? — восклицание изображало внезапное подозрение, но Кампари знал: реплика отрепетирована. Ему полагалось, отрицая худшее, признаться в прочих грехах.
— Не вижу смысла это обсуждать, — он прикрылся улыбкой, оставляющей пространство для интерпретаций. — Я сам тебе не нравлюсь, но признаю твоё право на свободу совести.
— Нет такого права, — пробормотала Валентина и уставилась на командора крупными голубыми глазами. — Почему, по-твоему, мы — любовники?
«Нахваталась от меня старомодных понятий», — подумал Кампари.
— Это не секрет, — командор по-прежнему широко улыбался. — Ты предпочитаешь держать меня за… — он заполнил паузу скабрёзной гримасой. — На коротком поводке. Подозреваешь, что я — забарьерный монстр. Или хуже того — резидент, засланный мифическим враждебным государством.
— Ты что, намекаешь на обвинения, предъявленные тебе полтора года назад? — медленно произнесла она. — Это непорядочно. Я была нездорова, — уязвлённый тон гостьи не вязался с напряжённым вниманием в глазах. — Я не из тех, кто предаётся фантазиям о забарьерных чудовищах. Я не верю в тайное правительство по той же причине, по какой не хожу сюда читать молитвы. Я верю в то, что могу увидеть, потрогать, взвесить. Всё прочее — выдумки людей, у которых слишком много свободного времени.
«С некоторых пор слова у тебя расходятся с делом», — подумал он, но прикусил язык, чтобы вынудить её продолжать.
— Но ты мне и правда не нравишься, — заключила Валентина. — В том смысле, что ты — подозрительный тип, Кампари. За десять лет, что я тебя знаю, ты ни капли не изменился.
— Обычное дело, с нашим-то уровнем здравоохранения.
— Наша медицина призвана как можно дольше сохранять способность к труду, но ты — другое дело. Согласись, весьма необычно в двадцать пять иметь то же телосложение, что в пятнадцать, при том, что ты не из тех, кто недоедает. Волосы у тебя — всегда ровно по плечи, будто вообще не нуждаются в стрижке.
— Что ж, здесь ты права. Потому и не решаюсь отрезать — вдруг обратно не отрастут?
— Павлин неистреблённый.
— Обратись в Медицинский Совет, пусть выдадут свидетельство — такое же, как о твоём «нервном расстройстве». Так и напишут крупными буквами: «В причёске командора не обнаружено аномалий». Что-нибудь ещё?
— Царапина над левой бровью. Ей тоже десять лет.
— О, земля благополучия! — Кампари прикрыл ладонью левый глаз. — Шрамов никогда не видела?
— Это не шрам. На ней свежая корка, будто вчера запеклась.
— Дурная привычка, — лицо Кампари вытянулось. — Расковыриваю. Из года в год. Вот и не заживает. Это всё, что тебя смущает?
— Ты завёл личную армию.
— От волос и царапин к армии? Подумаешь, двадцать человек.
— Двадцать вооруженных человек. Тебе самому револьвер полагался как знак отличия — не более.
— Это ты научила меня стрелять.
— И жалею об этом.
