За этот повелительный жест я буду подначивать его до конца жизни, но позже, когда оклемается. Про себя отмечаю, как здорово, что контрольные работы уже написаны: тащить Кампари в школу в ближайшие дни — перспектива забавная, но бесчеловечная по отношению к нему и тем более к окружающим.
Трудно сомневаться в том, что мой лучший друг — осунувшийся, но не повзрослевший, несмотря на лёгкие перемены в интонациях и пластике — торчал в Агломерации десять лет, когда, закурив, он закашливается как новичок, восклицает: «Ну надо же, правда — отрава!», ещё раз жадно затягивается и зеленеет.
О чём-то он говорит бегло, другие сцены передаёт в лицах, и я вижу архитектора Пау с короной гениальности на голове, хвостатую Дик, которой априори симпатизирую — кто-то ведь должен был хватать Кампари выше локтя и советовать не загоняться на мелочах, белокурого Фестуса, скрывающего под внешностью херувима мощный, пытливый разум, и даже валькирию в контролёрском комбинезоне, которую пока совсем не могу понять.
— Теперь ты знаешь.
Он закрывает глаза и сходит с рельсов, но ничего эпичного не творится: судя по выражению лица, безжалостную память не сдуло здешним ветром, а я не отшатываюсь в ужасе, хотя, похоже, на это он и рассчитывал.
— Я перестану с тобой разговаривать, только если снова полезешь в подозрительные тоннели один, — обещаю я. — Думаешь, для меня что-то изменилось? Не до конца вспомнил, с кем имеешь дело? На чьей совести побоище — большой вопрос. Я солидарен с Пау: мы недееспособны и бродим во мраке. Ты осознанно прикончил лишь Валентину, с которой разделались бы и без тебя. По мне, ты ещё неплохо держался. Я устроил бы резню гораздо раньше — просто со скуки. Жаль, что меня там не было, поэтому повторяю: снова полезешь куда-нибудь без компании…
— Господи. Только тебя там не хватало.
Он отходит под клёны и оседает на потрескавшийся асфальт. Рановато я завёл песнь о том, как обидно оказаться за бортом приключения с подземельями, ножами и револьверами. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: теперь Кампари представляет меня лежащим на крыше Отдела Контроля и бесполезно объяснять, что я — не та мишень, по которой легко попасть.
— Я бы умер, — смотрит в одну точку, потом заходится в сухих рыданиях.
— Нет, — утверждаю я, не ко времени развеселившись, и протягиваю ему свежую сигарету. — Не умер бы.
Встряхиваюсь. Какими бы умозаключениями я ни развлекался, Кампари вполне способен отдать концы по глупости — от истощения или наложив на себя руки во имя мировой справедливости. Первое вероятней: по моим прикидкам, он толком не спал около двух суток, и неизвестно, когда ел в последний раз. Накормить — задача невыполнимая, а насчёт прочего…
— Б****, — торжественно изрекаю я. — Телефон сел — такси не вызвать.
— Ты не обязан со мной возиться.
Могила его точно не исправит. Закатываю глаза:
— А куда ты пойдёшь? Не к себе же домой.
— К тебе тоже не могу. У тебя есть родители.
А вот это крутой поворот: интересно, в нём говорит благоприобретённое неприятие семьи как явления или Кампари считает себя сиротой? Впрочем, кого я обманываю? Неприятие семьи здесь не благоприобретённое, а врождённое, но мои родственники его раньше не напрягали.
— Что ты придумал? — восклицаю, поражённый догадкой. — Не хочешь осквернять мой дом своим исполненным греха присутствием?
Поднимаю его с асфальта за шиворот и чуть не бью себя по губам, не удержавшись:
— Вы арестованы, командор. Постарайтесь не сдохнуть по дороге.
Выходим на мост. Над рекой ветер пахнет летом и немного — бензином. Кампари зябнет в мокрой одежде, но подставляет лицо потокам воздуха, почти улыбается. Ещё бы, теперь ему даже Яуза должна казаться большой водой. Отворачивается, мрачнеет. Ясное дело, не чувствует себя вправе быть живым.
— А где блокнот? — вспоминаю я.
Останавливается, засовывает руку во внутренний карман, к сердцу.
— Думаешь, стоит запустить с моста?
— Ты охренел?
Отбираю у него книжку в потёртой обложке. Края намокли и разбухли, но, кажется, ущерб не фатален. Скептик не счёл бы это веским аргументом, но я окончательно сдаюсь, запутываясь в чернильных клубках на рыхлых серых страницах. Натыкаюсь на сложенный лист. Мне не нужно разворачивать его — я и так знаю: там город Пау и командор на крыше. Кампари перегибается через перила. Аккуратно прячу блокнот в карман, предвкушая детальное изучение, и тащу своего попаданца дальше — через огни набережной, мимо жёлтого массива Матросской Тишины на фоне светлеющего неба, мимо гаражей, неоновых вывесок и калейдоскопа бесчисленных окон.
Мой дом возвышается над Сокольниками монструозными ступенями. В подъезде — никакой романтики обшарпанных стен и вонючих углов.
— Не слышу вопля: «Вот это хоромы!» — хихикаю в лифте, прекрасно понимая, что я «тактичен, как десять контролёров».
Не прогадал: из-под век Кампари крупными градинами падают слёзы. Значит, жить будет. Вот если б не дрогнул, тогда пиши пропало.
